– Он актер, – сказала мама; ее щеки пылали, а глаза сияли счастьем. – В следующем месяце он будет играть Жавера в «Отверженных» в «Павильоне».
Я закатила глаза, когда мама одарила его улыбкой, которую она снова и снова отрабатывала перед зеркалом туалетного столика.
– Это восьмерка треф, – сообщила я, угрюмая и обиженная. И все зааплодировали, заахали и заохали, как всегда. Мама улыбалась и была счастлива, как обычно, сияя еще ярче от аплодисментов и восторгов.
– Видите, какая она умница, моя дочь? Какая
– …Алло?
Я подскакиваю и чуть не роняю трубку.
– Извините, да, я все еще здесь.
– Ваша мама умерла в ноябре, верно?
– Да. Я была нездорова. Поэтому… произошла задержка с назначением меня наследницей. Но сейчас я открыла счет в банке, и мне интересно, сколько времени займет перевод остатка.
– В настоящее время он обрабатывается. Если повезет, перевод будет проведен в течение следующих десяти – пятнадцати дней.
– Хорошо. – Я улыбаюсь, стараясь подыграть ее жизнерадостному тону. – Спасибо.
Я вешаю трубку и оборачиваюсь. Несмотря на то, что сейчас только начало вечера, в телефонной будке горит внутренний свет, резкий, ярко-желтый, от которого улица и дорога за ней кажутся неожиданно темными.
Кожу на затылке начинает колоть, когда я понимаю, что кто-то стоит через дорогу от телефонной будки и смотрит на меня. Я нахожусь внутри этой будки, залитой грязно-желтым светом, словно на сцене под прожектором. Уже слишком темно, чтобы разобрать, кто это, поэтому я смещаюсь к двери, вытирая конденсат рукавом. Это Шина Макдональд, ее длинные темные волосы намокли и прилипли к щекам. Я выдыхаю с облегчением.
Когда кто-то начинает колотить кулаками по двери телефонной будки, я вскрикиваю. Громко и резко, так что это пугает меня еще больше – этот крик звучит чужеродно, как будто не может принадлежать мне. Дверь с силой распахивается, впуская холодный воздух и поток ругательств. Я узнаю́ голос Алека раньше, чем вижу его лицо – бледное и оскаленное, глаза пылают.
– Вон отсюда!
Он хватает меня за руку и выдергивает из телефонной будки. На мгновение мне кажется, что он собирается меня ударить, но тут рядом с нами оказывается Шина, которая оттаскивает отца назад, проявляя силу, какую от нее трудно было ожидать.
– Папа, остановись. Прекрати!
И я с ужасом понимаю, что Алек плачет. Уродливые, глубокие рыдания, от которых его тело содрогается, сгибаясь почти вдвое.
– Папа… – Шина наполовину обнимает его, наполовину удерживает. – Пойдем домой. Пойдем домой.
Он поникает головой, внезапно сдавшись. Делает шаг к деревне, потом останавливается и поворачивается ко мне, выпрямляет спину. Его глаза все еще горят яростью, пусть уже не так дико. Он наставляет на меня указательный палец и хрипло произносит:
– Убирайся вон. Убирайся.
Шина ждет, пока он уйдет, и смотрит на меня все с тем же прищуром, поджав губы.
– Потеря Лорна чуть не убила моих родителей.
– Мне жаль.
Она яростно трясет головой.
– Нет, тебе не жаль, потому что ты все еще здесь!
– Я здесь ни…
– Ты здесь при всем! Не смей врать, мать твою! Ты не думала, что возвращение сюда кого-то расстроит, заставить вспомнить о плохом?
– Шина, я… – Когда я делаю шаг к ней, она быстро отступает назад.
– Ты должна уехать.
И когда я понимаю, что ее взгляд выражает не гнев, а страх, глубокий и темный, по коже у меня пробегает дрожь.
Она сглатывает и отворачивается.
– Ты должна…
Я жду, пока она отойдет и скроется из виду за первым рядом белых домов Блармора. И тогда неохотно возвращаюсь к дороге и включаю фонарик на телефоне, с внезапным ужасом вглядываясь во влажный мрак на западе.
Что-то новое приходит мне в голову – то, что, вероятно, должно было стать очевидным еще до моего приезда сюда или хотя бы после рассказа Чарли об Эндрю из Ардшиадара. Я вспоминаю его слова: «Какого черта ты спрашиваешь меня, кто из нас был в Сторноуэе, если не думаешь, что кто-то здесь убил его?»
А вдруг это правда – что тогда? Что, если кто-то действительно убил Роберта? И что, если этот «кто-то» все еще здесь? Наблюдает за тем, как я брожу туда-сюда со своей ложью и неуклюжими вопросами. Преследует меня по ночам и оставляет странных мертвых ворон на моем пороге. Это не фантазия. Это не проекция или чрезмерная реакция. Это даже не попытка впихнуть квадратный колышек в круглое отверстие.
Это вовсе не невозможно.
Я медленно вожу фонариком по темному, непроницаемому входу в Долину Призраков. И снова вздрагиваю. «Будьте осторожны в своих желаниях». Потому что это вовсе не невозможно.
Я направляюсь в магазин, когда слышу, как Чарли выкрикивает мое имя. Кажется, он выкрикивает его уже давно; когда я оборачиваюсь, он стоит на дороге, сложив ладони рупором вокруг рта. Иногда мне кажется, что Роберт – это то имя, которое мне дали при крещении: я не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь был кем-то другим. А в другие дни я совершенно забываю, что я – это он.
