Я с трудом сдерживаю смех, а затем желание дать себе пощечину, когда сажусь в роскошное кожаное кресло рядом с его местом.
– Джек, – обращается Уилл к бармену. – Можно мне пинту «Теннента» и… – Он смотрит на меня.
– Только «пино гриджио», пожалуйста.
– Итак… – Уилл подается вперед. – Ты нашла, что тебе нужно?
– Чарли был прав, – сообщаю я. – Насчет даты шторма, насчет того вечера, когда погибли Роберт и Лорн. Девятое апреля.
– Так…
Я чувствую укол стыда.
– Через семь с половиной недель после моего рождения.
– Ты разочарована? – Тон Уилла совершенно нейтрален, но я ощущаю, как уколы становятся все горячее.
От необходимости отвечать меня спасает бармен, который подходит к столику с нашими напитками. Я с благодарностью принимаю свой, чокаюсь бокалом с пинтовой кружкой Уилла, прежде чем сделать долгий охлаждающий глоток, и смотрю в сторону бара, потому что это проще, чем смотреть на него.
Заглянув в поликлинику по дороге в «Вид на гавань», я воспользовалась наличием 4G в Сторноуэе, чтобы погуглить «Гордон Кэмерон + актер + Глазго». Нашла запись на сайте «Мэнди», бесплатной платформе по поиску работы для актеров и съемочных групп. На фотографии в учетной записи был изображен темноволосый мужчина подходящего возраста; он не улыбался, зубы были спрятаны. В его фильмографии не было ни одной работы, о которой я бы слышала, но в качестве контактного лица он указал свое агентство – «Джей-Эн энтертейнмент». Я набрала номер, глядя на гавань и придерживая волосы от ветра. И когда раздался звонок, высокий и резкий, только и успела подумать: «Не забирай это у меня, мама. Не надо». Когда раздался щелчок, свидетельствующий о начале записи сообщения, мое облегчение было слишком велико.
«Здравствуйте, меня зовут Мэгги Андерсон. Не могли бы вы дать мне контактный номер Гордона Кэмерона? Это личное дело. Он знает меня как Мэгги Маккей, дочь Вив. Я доступна по этому номеру. Спасибо».
– Я попала в аварию, – говорю я, не вспоминая ни о чем, кроме этого «не надо». Я смотрю на Уилла, прикасаясь к своему правому веку. – Анизокория – постоянно расширенный зрачок, результат тяжелой травмы головы. Когда мне было четыре года, я ударилась о лобовое стекло автомобиля.
Лицо за стеклом, рот раскрыт в форме идеальной круглой буквы О.
– Мама всегда говорила мне, что я просто отпустила ее руку и выбежала на дорогу. Она говорила мне это много раз. Но… – Я снова поднимаю вино. – Когда мне было лет четырнадцать, мама очень разозлилась и никак не могла успокоиться. Целыми днями. Иногда у нее такое случалось. И она сказала мне, что это была ее вина. Это
Уилл кладет ладонь мне на плечо. Я чувствую ее тепло через два слоя шерсти, прежде чем отстраняюсь.
– Она считала себя медиумом. Знала все о жизни и смерти. У нее были виде´ния. Она получала послания. Озарения. – Мои пальцы нервно и сердито постукивают по столу, и я сжимаю их в кулаки. – Она была одержима этими ужасными телешоу, где фальшивые медиумы бродили по кладбищам с искренними лицами. Обманывали убитых горем родственников, притворяясь, будто раскрывают убийства их близких. Мама хотела бы стать такой. Быть такой. Чтобы в это верили.
Я смотрю на Уилла; наконец-то я произнесла вслух то, о чем думала с тех пор, как увидела дату на свидетельстве о смерти и фотографию в «Сторноуэйской газете». Мамины светлые глаза, улыбка, которую она пыталась и не смогла скрыть.
– Что, если мама мне солгала? Что, если ничего из этого не было правдой? Что, если она заставила меня поверить в это?
– Ты думаешь, она выдумала всю эту историю с перерождением? – говорит Уилл.
Я использую его в качестве лакмусовой бумажки, возможно, даже исповедуюсь ему. И это неуместно, но в то же время кажется совершенно нормальным. Совершенно естественно. И я знаю, что не собираюсь останавливаться.
– Нет. Я не знаю. Мне было пять лет. То есть я не помню всего этого, но помню, что верила в это. Была уверена в этом абсолютно.
Но я также знаю, что для мамы лгать было все равно что дышать. Это тем более опасно, что она почти всегда верила в свою ложь. И в детстве, по крайней мере, я всегда была готова – слишком готова – выбежать на дорогу, чтобы спасти ее. Однако то, что произошло здесь двадцать лет назад, всегда казалось мне слишком сакральным, слишком незыблемым, слишком большой частью нас. Это определило нас, это была наша история – история, которую мы рассказывали снова и снова, как мантру, как клятву, как самый крепкий узел, который когда-либо связывал нас вместе. В груди снова щемит. Единственное время, когда мы были заодно. Воспоминания о стольких ссорах, стольких слезах… Все те моменты, когда я кричала, раненая и пристыженная, и всегда ужасно, невероятно одинокая: «Я ненавижу тебя! Я совсем не такая, как ты!»
– Но да. Что, если она это сделала? Она могла накрутить меня. Это не исключено.
