Разрушенная церковь в окрестностях Блармора при дневном свете всегда выглядит не так благостно, как ночью; суровая и внушительная, даже без крыши и окон. Я вздрагиваю, когда две ссорящиеся вороны срываются с каменного карниза и перелетают мне дорогу, и с неохотой вспоминаю о
Я не разговаривала с Чарли с того дня на Большом пляже почти три недели, а с Келли – почти столько же. Мы с Уиллом живем в замкнутом пространстве секса, сна и немногого другого, и я чувствую себя виноватой. Это единственная причина, по которой я направляюсь в Блармор. Бросаю взгляд на болото перед Бен-Донном. У дороги сложены аккуратные кучи вересково-мохового дерна. В моем воображении начинает вырисовываться сбор торфа. Я не должна была оказаться здесь в апреле, не говоря уже о мае. Но ужас, который овладевает мной каждый раз, когда я думаю об отъезде, о возвращении в Лондон, становится все сильнее.
Когда я приезжаю в деревню, в коттедже Чарли никого нет, и я направляюсь к пабу. Фиона Макдональд стоит на коленях в своем маленьком палисаднике. Увидев меня, она поднимается.
– Мэгги. – Улыбка у нее теплая, и сегодня нет тревожных морщин на лбу и вокруг глаз. – Идешь к Келли?
– Да, я подумала, что…
– Кажется, она сегодня работает в пабе. Пополняет запасы в погребе.
– О…
– Могу я предложить тебе кофе? Чай?
Я понимаю, что она нервничает. Не встревожена, но определенно нервничает. Снимает свои садовые перчатки и неспокойно перебирает пальцами.
– Э-э-э… Я действительно должна…
– Алека здесь нет. – Ее щеки краснеют. – Он вернулся на буровую несколько недель назад. А Шина в магазине до шести. – Она дважды моргает. – Ты все еще пишешь свою историю?
Я автоматически киваю, хотя бы потому, что это проще, чем сказать нет.
– Я бы… хотела извиниться перед тобой за то, как мы себя вели, – продолжает Фиона. – И я хотела бы объяснить. Помочь.
Какое-то мгновение я колеблюсь. Но одно из правил доктора Абебе гласит, что я никогда не должна уклоняться от того, с чем необходимо столкнуться. Противостоять. Потому что я всегда позволяла себе самый простой выход из ситуации и называла это осторожностью. Или в данном случае, возможно, счастьем.
Фиона идет к открытой входной двери.
– Входи. Пожалуйста.
Из окна соседнего коттеджа кто-то наблюдает за происходящим. Пока я иду за Фионой по тропинке, этот «кто-то» скрывается из виду.
– Кофе или чай? – спрашивает Фиона, ведя меня в удивительно просторную гостиную открытой планировки, которая переходит в небольшую кухню с французской дверью.
– Кофе, пожалуйста. Только черный, без сахара.
Я сажусь на диван. На пустом сосновом серванте стоит пара фотографий в рамке: одна – пейзажный студийный снимок Фионы, Алека и юной Шины (лучшие воскресные наряды и неловкие гримасы), другая – гораздо более мелкая, более старая фотография мальчика в школьной форме (темный чубчик и улыбка со щелью между зубами).
– Это было сделано примерно за год до того, – замечает Фиона, возвращаясь из кухни с подносом. Поставив его на стол, она ненадолго прикрывает глаза. – Я до сих пор не смогла перестать так говорить. Как будто в ту ночь, когда умер Лорн, время обнулилось. И все стало «до» или «после». – Она протягивает мне исходящую паром кружку. – То, как Алек вел себя с тобой… непростительно. Я могла бы сказать, что его таким сделало горе, но это было бы правдой лишь отчасти. – Она снова смотрит на фотографии. – У него всегда был вспыльчивый характер. Он всегда был слишком поспешен в суждениях. И Шина тоже. Она – дочь своего отца, вот и всё.
– Тебе не нужно извиняться.
Я вспоминаю горящие глаза Алека, распахнувшего тогда дверь телефонной будки. Ярость в них, когда я подумала, будто он собирается ударить меня. Рваные рыдания, сотрясавшие его тело, заставляя сгибаться почти вдвое. А потом слова Шины: «Ты здесь не в безопасности».
– Ты, должно быть, считаешь меня жалкой. – Глаза Фионы наполняются слезами, и она прижимает тыльные стороны ладоней к бледным веснушчатым щекам. – Но это… это всегда очень плохое время года для меня. Для нас.
Потому что сейчас апрель. Я вдруг понимаю, что годовщина смерти Роберта и Лорна наступит всего через три дня.
– Прости. Я не…
– Лорн был гиперактивным. Не мог усидеть на месте ни минуты. – Она ненадолго стискивает пальцы, потом разжимает их. – Терапевт на материке поставил диагноз СДВГ[33], пытался выписать таблетки, но я так и не разрешила сыну их принимать. – Она слабо улыбается. – Знаешь, я помню тебя в девяносто девятом году. Ты была такой же, как он, – этакий неугомонный смерч. Это было ужасно – присматривать за ним. Особенно когда Алек купил ему эту чертову лодку. Каждый день Лорн приходил домой с новыми дикими историями и боевыми отметинами, подтверждающими их. В какой-то момент у меня так подскочило давление, что терапевт попытался использовать это как веский аргумент за то, чтобы давать Лорну лекарства.
Она закрывает глаза.
