– Детка, все хорошо, – произносит он новым, осторожным голосом. – Это были трудные дни. Любой занервничал бы. Может быть…
Я отдергиваю руку.
– Не говори со мной так!
– Ладно. Прости. – Он стоит на коленях и смотрит на меня. Взгляд у него прямой и очень ясный. – Я тебе верю.
И я вспоминаю, как смотрела сверху вниз на худое, белое лицо, изъеденное тенями; на фиолетовые вмятины в форме полумесяцев, оставленные ее ногтями на моей коже. «Я верю тебе, мама».
Я чувствую, как меня покидает всякое желание спорить, и, когда Уилл притягивает меня к себе, я прижимаюсь к его плечу, пытаясь дать волю слезам, которые сдерживала в темноте. Но они не идут. Я чувствую холод и пустоту.
– Всё хорошо, – повторяет Уилл, и его руки снова обхватывают меня, унимая мою дрожь. – Всё в порядке.
Но это не так.
Я вспоминаю доктора Абебе, каким видела его в последний раз: блестящий костюм, слишком большие очки, резкий запах одеколона. «У вас биполярное расстройство с момента полового созревания, Мэгги. Вы знаете, как с ним справиться, лучше, чем кто-либо другой. Нет никаких оснований полагать, будто у вас когда-нибудь снова случится психический приступ. – Эта неизменно спокойная улыбка… – Не случится, если вы будете осторожны».
– Они были там, – говорю я, прижимаясь к Уиллу. – Мне это не привиделось.
«Но могло привидеться, – шепчет злобный голос у меня в голове. – Потому что, возможно, ты была слишком счастлива. Возможно, ты перестала быть осторожной. Возможно, отпустив Роберта и маму, ты разучилась крепко держаться за свои собственные страховочные канаты».
– Там птицы… – бормочу я. – В прихожей лежит холщовый рюкзак. Пожалуйста, там…
– Хочешь, чтобы я его принес?
Я киваю. Уилл отпускает меня, стараясь скрыть обеспокоенное выражение лица. Затем обхватывает мои щеки ладонями.
– На этот раз закрой за мной дверь, хорошо? – Он открывает ее, и я стараюсь не вздрогнуть от завывания ветра. – Я вернусь через минуту.
Закрываю дверь и сажусь обратно за деревянный стол в этой деревянной комнате. Меня не трясет. Я не думаю о маме. Я ни о чем не думаю. Когда Уилл окликает меня по имени, я поднимаюсь на затекшие ноги, впуская в дом ветер, холодный и пронизывающий. В руках у него ничего нет. Его лицо ничего не выражает, но Уилл не догадывается, что я замечаю, как он на меня смотрит. Потому что я видела это уже много раз.
– Там кто-то был, – шепчу я. – Там кто-то был…
Уилл закрывает дверь, поднимает меня на руки и несет к дивану, не проронив ни слова.
«Помоги мне, – думаю я, позволяя ему это. Прижимаюсь к его надежному теплу. – Заставь это уйти».
Менее чем через три недели после первой овцы умирают еще две. Я нахожу их почти в том же месте, в укрытии под низкой кладбищенской стеной. Дело идет к вечеру, небо быстро темнеет. Я чувствую запах моря – еще один зимний шторм идет с Атлантики, чтобы обрушить свою ярость на скалы, камень и песок. Я чувствую еще и запах крови; ее так много, что шерсть овец, выбеленная солнцем, стала черной и грязной. Они умерли так же, как и первая: глубокая безобразная рана прямо на беременном животе. Я слишком устал и отчаялся, чтобы злиться. Я потерял не только трех здоровых овец, но и по меньшей мере трех ягнят, а ведь я истратил на своих овец весь зимний запас корма и вакцины. Удушье возвращается; его тяжесть я ощущаю в каждом шаге. И страх тоже, тягучий и изнуряющий. Ведь пока я не узнаю, кто это делает, как я могу это остановить?
Я думаю о том, чтобы бросить туши в том же месте, что и первую, – на болотной пустоши за стоячими камнями в Ор-на-Чир, – но в последнюю минуту решаю этого не делать. В животе вспыхивает искра гнева, и я затаскиваю туши на заднее сиденье квадроцикла. Не обращая внимания на кровь, на жесткую и неподатливую тяжесть, на пронизывающий ветер.
В доме горит свет, но я подъезжаю к сараю. Паркуюсь у задней двери. Овцы, может, и примитивные животные, но не глупые. Если я пройду мимо них с двумя мертвыми тушами их сородичей, меня ожидает настоящий ад. Морозильный ларь находится прямо за дверью. Он почти пуст. Мэри использовала б
День темнеет, буря все ближе. Она надвигается от горизонта, как расползающийся кровоподтек, и на мгновение меня почти парализует страхом; ветер свистит вокруг моей головы, завывает в расщелинах и пещерах в скалах под моими ногами.
Я отряхиваюсь и спешу к приветливому свету «черного дома». Когда добираюсь до него, дверь открывается, и из нее выходит Чарли. Мэри стоит в дверном проеме, улыбаясь, и в этот момент искра гнева во мне вспыхивает и разгорается, как костер.
