В какойто момент он принялся искать еду не только в домах и магазинах. Его внимание привлекли свалки и помойки. Кое-где под слоем снега можно было обнаружить не только сгнившие отбросы. Несколько раз случалось найти колбасу, хлеб, сыр с плесенью (почти рокфор, хе-хе), а однажды — даже четыре йогурта. Основательно просроченные, они оказались не прокисшими — химии в них явно было больше, чем бифидобактерий. Конечно, не все такие продукты были одинаково полезны, но его луженый желудок, оказалось, мог переварить почти все.
Впрочем, бывало, что за тричетыре дня он не находил ничего.
Сказать, что Саша голодал, — значит ничего не сказать. Но еще существовало табу, которое он не нарушил и нарушать пока не собирался… Саша не пробовал «постной свинины». Правда, никаких мотивов соблюдать этот запрет у него давно не оставалось, одни лишь внешние. Запрещено. Нехорошо. Грех.
Конечно, в Уголовном кодексе нет статьи за людоедство. И Библия на этот счет молчит. Хотя там и про запрет на педофилию с некрофилией не сказано, — вероятно, наивные древние евреи не могли представить себе такие вещи.
Так почему же нельзя? Да потому что…
Оставалось потуже затянуть пояс. Хотя куда уж туже, и так талия у него как у манекенщицы, епт… Он постоянно думал о мясе и ничего не мог с собой поделать.
«В мире есть царь, этот царь беспощаден, Голод названье ему».
С течением времени он все больше убеждался, что человек быстро привыкает не только к хорошему. Когда оказываешься по уши в дерьме, срабатывает защитный механизм, который говорит: «Все не так уж плохо, бывает гораздо хуже…» Инстинкт самосохранения не дает захлебнуться, и жизнь продолжается. Тур Хейердал доказал, что человек может хоть океан переплыть на плоту, питаясь сырой рыбой, главное — верить в себя и двигаться вперед. Возможностей организма хватит, хватило бы воли.
Лучевая болезнь порой возвращалась, но приступы не шли ни в какое сравнение с первым. Изнуряющей рвоты больше не было. Аппетит пропадал максимум на день, потом возвращался в двойном размере. Саша поглощал любые продукты любой степени свежести. Как-то в заброшенном доме он нашел килограммовый пакет пшенки, в которой, казалось, дохлых жучков было больше, чем крупы, но это его не остановило. «Хоть какоето мясо», — сказал он себе.
На собственном опыте он узнал, что для поддержания жизни хватает мизерного количества килокалорий. Просто надо изредка пить чай или хотя бы теплую воду, чтоб не склеился желудок и не случился заворот кишок. Заодно так создавалась видимость насыщения.
Он ел все, кроме человечины.… Но иногда, когда становилось совсем невмоготу, только постоянная борьба с собой не давала ему нарушить это табу.
4 ноября, в день государственного праздника, название которого вылетело у него из головы, Данилов проснулся от рези в животе. Притом что еда у него еще была — банка варенья, чуток бульонных кубиков и несколько картофелин — сплошные углеводы. А организм требовал белка, и лучше животного. Его трудно обмануть.
В тот момент он продал бы душу за пачку кошачьего корма. «Вкусные подушечки» — рекламное надувательство. На самом деле во рту от них остается привкус, будто жевал дохлую рыбу. Но даже их он давно не видел.
В эти дни Саша часто упрекал себя за расточительность, с которой тратил запасы нескоропорта во время своего «Великого перехода». Кто мешал растянуть их на больший срок? «Будет день — будет и пища», — заверял он тогда себя, открывая очередную банку тушенки, или морской капусты, или фасоли. Но день пришел, и пищи не осталось.
День семьдесят пятый
Голод заставлял Данилова стряхивать с себя дремотное оцепенение и отправляться на поиски съестного. Все реже случалось найти чтонибудь в брошенных домах. Чуть плодотворней было копательство — поиски еды под снегом. Снежный покров высотой в человеческий рост скрывал не только неубранный урожай. Попадались под ним и окоченевшие трупики кошек, и тушки домашней птицы… Но всетаки копательство было не слишком плодотворно.
Пятого ноября он потратил добрых три часа на раскопки, подвернул ногу — она будет еще долго отдаваться болью при ходьбе — и замерз как цуцик, но не нашел ничего. Nothing. Nichts. В животе бурчало, не переставая, будто там шла необратимая химическая реакция…
Это случилось практически в черте города. Данилов искал еду там, где раньше находилась животноводческая ферма.
Лопатка, как и фонарик, теперь всегда входила в его снаряжение. Именно ею он собирался отбиваться, если, не дай бог, нападут собаки. Здесь, на границе обитаемых земель, они вели себя совсем иначе, чем в городе.
Он искал долго, но находил только голые костяки. Ни одной туши, даже испорченной. То, что он принимал за павших животных, оказывалось просто сугробами.
Данилов с остервенением копал возле бывшего коровника, отбрасывая комья рыхлого снега во все стороны. Тот сыпался в валенки, скоро они промокли, а с ними и рукавицы. Он вспотел, но не согрелся, зубы выбивали дробь. Но Саша не останавливался, а копал, копал, копал. Ему казалось, что под снегом лежит чтото похожее на павшего теленка.
