Но нет… Если бы не такие как доктор, то «сахалинцы» никогда… не смогли бы творить то, что они творили. Злость снова накрыла Младшего, сжались и кулаки, и зубы. В зеркале, висящем на стене, он увидел, как окаменело его лицо. Но врач совсем не знал его и не сумел считать Сашины эмоции. Подумал, что это боль, горе, может, парень вспомнил что-то, да что угодно... Но никак не бешенство, которое с трудом удерживается внутри.
Младший вспомнил приступы ярости бабушки Алисы. Однажды она кинула в деда тяжелой деревянной шкатулкой, когда тот, не подумавши, сказал что-то ей неприятное. Дед чудом увернулся, шкатулка разбилась. А бабушка успокоилась и они, как ни в чем не бывало, сели ужинать. Саша увидел это случайно, для его глаз зрелище не предназначалось.
«Держи себя в руках, – говаривал ему с детства дедушка, когда он сильно шалил. – У тебя наследственность. Впрочем, методы воспитания сейчас другие. В мое время дети росли несносными, потому что им многое позволялось. Но тогда мир был другой. Можно было ребенком оставаться хоть до седых волос. Сейчас не так. У твоего отца не забалуешь. И это не потому, что он злой. Просто нет возможности взрослеть до тридцати лет… ты нам нужен взрослым в восемнадцать. Самое позднее. Ты − мужчина, работник, воин. И наследник, пусть не звания вождя, потому что оно так не передается, но нашего рода. У тебя будет своя семья, за которую ты будешь отвечать. Поэтому играй, но не дури. В наше время был такой диагноз – СДВГ, сейчас это называется дурь и расхлябанность».
И действительно. Если дед еще позволял себе либеральничать, то Андрей Александрович Данилов, начальник Прокопы, старался держать детей в строгости. Иногда отец включал Младшему ролики с дедова компьютера, где дородный бородатый священник рассказывал о том, как должны себя вести женщины и дети. Потом компьютер сломался, и на этом курс проповедей закончился. Как и фильмы, кстати, которые Сашка смотрел охотнее. Живого такого батюшки у них в Прокопе не было. А у отца было мало времени на нотации и разговоры, да и не любил он этого. Затомногому учил своим примером.
Постепенно самоконтроль и внутренне чувство стыда для Сашки начало значить больше, чем контроль со стороны. Он понял, что должен следить за собой сам, не дожидаясь окриков. И годам к девяти от этих вспышек злости практически не осталось следа. Нет, он не стал заторможенным и по-прежнему в мелких конфликтах с мальчишками ему иногда срывало крышу. Но без истеричности, которая, как он понял, «мужчину не украшает». А дома с родителями и вовсе вел себя иначе. Вежливо, сдержанно.
А теперь ему стало не по себе. Некстати вспомнилось, как изрубил ордынца, словно мясную тушу.
Это не должно повториться. Убивать, если придется… это одно. А зверем становиться нельзя. А то недалеко до тех же убыров.
Саша сделал несколько глубоких вдохов, кровь перестала стучать в ушах.
«Не стать чудовищем… Да только чудовища живут и побеждают. Но умные. Которые умеют держать себя в руках. Дозирующие свою злость, отмеряющие ее ровно столько, сколько нужно. А те, которые не умеют этого делать – бродят в засранной одежде по руинам и едят всякую дрянь».
Тут он вспомнил, что хотел задать доктору еще один вопрос. Перед глазами до сих пор стояла картина: человек, жрущий тушенку, как дикий зверь, и почти так же выглядящий. Хотя про саму эту встречу не надо говорить.
– Борис Андреевич, вы слышали про людей, которых называют «убыры»? Что это значит?
Лицо Андреича напряглось и помрачнело.
– Ты видел хоть одного, парень? Где?
– Нет, не видал, – предпочел соврать Сашка. – Но слышал. Этим словом моего дядю, который с рождения блаженный... назвал один человек... путник.
Парень не стал рассказывать, что Гошу назвал так разбойник, пособник ордынцев, которого дядя потом задушил, как котенка… придя в себя, когда понял, что его близким угрожает гибель. А потом снова ушел в свой огороженный мир, где неизвестно, есть ли люди вообще.
– Дядя, говоришь? – Андреич хмыкнул. – Ну, вы даете. Редко кто держит их в семьях. Это очень тяжело, да и бесполезно. Все равно человека из них не получится. Даже если научить говорить, что мало кому удается.
«Бывают бездомные. А бывают бездонные. От слова бездна», – вспомнил Саша рассказ бабушки. Она много страшных историй знала. Что-то о том, что было Зимой. Как люди друг друга ели. Вполне нормальные обычные люди. Просто больше нечего было есть. При этом умом повреждались именно чувствительные и мягкие. Не подонки.
