В этот момент на них хлынул свет, и он осознал, что уродливая морда исчезла во тьме, а страшный вес больше не придавливает его к земле. Потом тишина и полное отсутствие движения. Ничего, вообще ничего – только свет, льющийся откуда-то сверху. Как только в голову вернулись сознание и рассудок, глаза его сами собой отыскали источник света – ослепительно-белый диск всего в нескольких футах в стороне. Электрический фонарик, но за ним – только темнота. Казалось, целую вечность ситуация никак не менялась – он все так же безвольно валялся на земле, цепко схваченный недвижимым кругом света.
Потом из темноты послышался голос, голос человека, парализованного сверхъестественным страхом:
– Боже, боже, боже! – все снова и снова. Каждое слово словно выдавливалось с чудовищным усилием.
Дэвида охватило незнакомое ощущение, чувство чуть ли не полной безопасности и облегчения.
– Так вы… вы его видели? – услышал он голос из собственной пересохшей глотки. – Пса… волка?
– Пса? Волка? – Голос за фонариком жутко дрожал. – Ничего подобного. Это был… – Тут голос прервался, вновь стал земным. – Подожди, парень, сейчас мы отнесем тебя в дом.
– Вот эта комната? – Я опустил картонный чемодан на пол.
Управляющий кивнул.
– С тех пор как умер ваш дядя, тут ничего не менялось.
Комната оказалась маленькой и темноватой, но довольно чистой. Я переступил через порог. Дубовый платяной шкаф. Буфет. Голый стол. Лампа с зеленым абажуром на подвесе. Кресло. Кухонный стульчик. Чугунная кровать.
– Только постельного белья не хватает, – добавил управляющий. – В стирке.
– Он ведь умер совершенно внезапно? – спросил я.
– Угу. Во сне. Сердце, знаете ли.
Я неопределенно кивнул, машинально прошелся по комнате и распахнул дверцы буфета. Две полки в нем были заставлены консервами и прочими припасами. Здесь же обнаружился старый кофейник и две кастрюли, а также несколько фарфоровых чашек с полустершимся рисунком в тонкой сеточке коричневатых трещин.
– Ваш дядя готовил сам, – сказал управляющий. – Вы, конечно, тоже можете, если хотите.
Я отошел от буфета и поглядел с высоты трех этажей на грязноватую улицу. Несколько мальчишек играли в расшибалочку. Я изучил названия магазинов. Когда я отвернулся от окна, то думал, что управляющий уже ушел, но он все еще наблюдал за мной. Белки его глаз казались совершенно бесцветными.
– За стирку, про которую я говорил, двадцать пять центов, – сказал он.
Я нащупал в кармане четвертак. В результате у меня осталось сорок семь центов. Он старательно выписал квитанцию.
– Ключ на столе, – сказал он. – От парадной двери тоже. На три месяца и две недели комната ваша.
Он вышел, прикрыв за собой дверь. Снизу волной накатилось бестолковое погромыхивание трамвая. Я рухнул в кресло.
Люди могут унаследовать довольно необычные вещи. Я унаследовал немного консервированных продуктов и квартплату – только потому, что мой дядя Дэвид, которого я не помню, чтоб когда-нибудь и видел, имел привычку за все платить вперед. На суде рассудили этот вопрос по-человечески, особенно когда я сообщил о своей полной нищете. Управляющий отказался произвести перерасчет, за что его вряд ли можно упрекнуть. Конечно, после долгого пути до города, проделанного исключительно на попутках, я был очень разочарован, узнав, что о наличных не может быть и речи. Пенсию с дядиной смертью выплачивать прекратили, а остальное поглотили похоронные расходы. Но я был благодарен и за то, что у меня есть крыша над головой.
Мне сказали, что дядя составил завещание почти сразу после моего рождения. Не думаю, что отец с матерью о нем знали, иначе давно бы хоть как-то проговорились – по крайней мере, перед смертью. Я и про него самого особо ничего не слышал, знал разве, что это старший брат моего отца.
Я смутно помнил, что вроде он был полицейским, вот и все. Сами знаете, как это бывает: семьи разделяются, и только старики поддерживают прежние отношения, но молодым ничего про них не рассказывают, и довольно скоро все семейные связи позабыты, разве что случится что-то совсем уж из ряда вон выходящее. По-моему, таким чередом все катится с самого Сотворения мира. Вступают в действие неведомые силы, что рассеивают людей и делают их одинокими. Сильней всего чувствуешь это в большом городе.
Говорят, нет закона против неудачников, но он все-таки есть, как я выяснил. После беззаботно проведенного детства жизнь стала прижимать все тяжелей и тяжелей. Великая депрессия. Смерть родителей. Разъезд друзей. Работа неопределенна и достается с трудом. Отсрочки государственной помощи и связанные с ними неловкости. Я пытался было бродяжить, но выяснил, что мне недостает должного характера. Даже на то, чтобы быть бродягой, попрошайкой или мусорщиком, нужны соответствующие способности. Поездка на попутках до города оставила меня дерганым и разбитым. Да и ноги я стер. Я не из тех, кто это особо хорошо переносит.
