Сидя в потертом, старом кресле своего умершего дяди, на пороге надвигающейся ночи я чувствовал себя полностью замкнутым в собственном одиночестве. За стенами я слышал беспорядочные шаги и слабые отголоски разговоров людей, но это не были люди, которых я знал или даже когда-либо видел. Издали доносилось тяжелое пыхтение паровика; откуда-то ближе – монотонное зудение неисправной неоновой вывески. Мерно ухал какой-то механизм, который я не сумел опознать, и мне казалось, что я слышу постукивание швейной машины. Одинокие недружелюбные звуки, все до одного. Пыльный прямоугольник окна становился все темнее, но это больше походило на густую копоть, опускающуюся на стекла, чем на обычные сумерки.
Мне не давала покоя какая-то совершенно обыденная вещь. Нечто, совсем не связанное с остальной мрачной обстановкой. Я пытался разобраться, в чем дело, как вдруг до меня внезапно дошло. Это оказалось очень просто. Хоть обычно я заваливаюсь вбок, когда сажусь в кресло, на сей раз я сидел прямо, откинувшись на спинку, потому что обивка была глубоко вдавлена по центру. Что, как я немедленно осознал, произошло из-за того, что мой дядя тоже всегда сидел прямо, откинувшись на спинку. Ощущение было немного пугающим, но я удержался от побуждения немедленно вскочить. Взамен я поймал себя на том, что размышляю, что он был за человек и как жил, и принялся представлять, как он расхаживает по комнате, сидит в кресле и спит в кровати или время от времени принимает у себя какого-нибудь приятеля из полиции, заглянувшего к нему на огонек.
Книг не было видно. Я не заметил ни одной пепельницы, да и табаком не пахло. Должно быть, пожилому человеку, у которого ни семьи, ни чего-то другого, приходилось тут довольно одиноко. А теперь и я унаследовал его одиночество.
Потом я все-таки поднялся и принялся бесцельно расхаживать взад и вперед. Мне пришло в голову, что из-за мебели, расставленной по стенам, комната имеет нежилой вид, так что кое-что я выдвинул на середину. Я подошел к шкафу. Сверху на нем обнаружилась какая-то фотография в рамке, положенная лицом вниз. Я поднес ее к окну. Да, это был мой дядя, все верно, поскольку имелась надпись, сделанная мелким, аккуратным почерком: «Дэвид Род, лейтенант полиции, вышел в отставку 1 июля 1927 г.». Он был в полицейской фуражке, щеки у него были впалые, а глаза более умные и проницательные, чем я предполагал. Он не выглядел особо старым. Я положил фотографию обратно на шкаф, а потом передумал и поставил на крышку буфета. Меня все еще трясло и подташнивало, так что даже есть не хотелось. Я понимал, что должен лечь и попытаться как следует отдохнуть, но был еще на взводе после дня, проведенного в суде. Мне было одиноко, но все же ничуть не хотелось прогуляться или оказаться среди людей.
Так что некоторое время я решил посвятить более детальному знакомству с наследством. Это был вполне очевидный ход, но меня удерживало от него нечто вроде стеснения. Однако, приступив, я понемногу начал испытывать любопытство. Я вовсе не предполагал обнаружить что-либо действительно ценное. Большей частью мною двигало желание получше узнать своего дядю. Начал я с того, что еще раз заглянул в буфет. Консервов и кофе там оказалось чуть ли не на месяц. Это было очень кстати. Запасы провизии позволяли некоторое время не заботиться о хлебе насущном и спокойно подыскивать работу. В нижнем ящике валялось несколько старых инструментов, шурупы, проволока и прочий хлам.
Открыв дверь чулана, я на мгновение испытал шок. Вдоль стены висела полицейская форма, с надетой на крюк синей фуражкой сверху, парой выглядывающих из-под брюк тяжелых ботинок и длинной дубинкой сбоку, прицепленной на гвоздь. В сумерках эта форма казалась живым человеком. Тут я заметил, что уже почти стемнело, и зажег лампу под зеленым абажуром. В кладовке я нашел еще обычный костюм, пальто и кое-какую другую одежду – не очень много. На полке стояла коробка, в которой обнаружился служебный револьвер и ремень с заткнутыми за кожаные петельки патронами. Я поразмыслил, не следует ли все это куда-то сдать. Форма меня удивила, пока я не догадался, что, должно быть, у него их было две – одна летняя, вторая зимняя. Похоронили его в другой.
Больше тут искать было нечего, так что я перешел к шкафу. В двух верхних ящиках лежали рубашки, носовые платки, носки и нижнее белье – все выстиранное и аккуратно сложенное, но поношенное. Теперь все это было мое. Если размер совпадет, я имею полное право носить дядины вещи. Мысль была не очень приятная, зато практичная.
Третий ящик заполняли газетные вырезки, тщательно разложенные в отдельные стопки и связки. Я проглядел верхние. Все они, похоже, имели отношение к каким-то полицейским делам, две – к совсем недавним. Здесь, решил я, и скрывался ключ к тому, чем занимался мой дядя после отставки. Он сохранил интерес к своей старой работе.
