Да, все это я стал осознавать по дороге из Малибу в психиатрическую лечебницу. В тот день я получил весьма конкретную улику, обличавшую Джимми, но полностью осмыслил это лишь через несколько лет.
Когда Джейми устал от болтовни, он закрыл глаза и задремал в кресле рядом со мной. Через некоторое время он заерзал и принялся ритмично, в такт колесам и двигателю, бормотать стишки. Не знаю, что творилось у него в голове, – творческий процесс порой выражается в удивительной форме. Я прислушался и вскоре разобрал слова. Он повторял одно и то же. Вот что я услышал:
Ну и чушь! Но тут я вспомнил, что мой цвет – голубой.
Проснувшись, Джейми захотел узнать, что делал во сне.
– Ничего, – сказал я.
Кажется, ответ его удовлетворил. До лечебницы было уже рукой подать.
Визит Джейми не пошел Элис на пользу. Когда ее в следующий раз отпустили домой, она была все так же оторвана от реальности и до безобразия растолстела. С тех пор я стал следить за каждым шагом Джейми, узнавал, где он был и с кем встречался, фиксировал все, что он говорил и делал. Я регулярно общался с ним и еще чаще – с его друзьями. Я буквально следовал за ним по пятам. Отец злился и печалился из-за того, что я «бесцельно трачу свою жизнь». Он остановил бы меня, но после случая с Элис боялся вмешиваться в жизнь детей. Мы могли, как яйца, разбиться и протухнуть от неосторожного обращения. Разумеется, он не знал, чем я занимаюсь. Джейми тоже вряд ли догадывался. Мое любопытство он считал приемлемым и отчасти забавным, однако время от времени я ловил его подозрительные взгляды.
За пять лет я собрал достаточно доказательств, чтобы выдвинуть Джеймсу Бингему Уолшу добрый десяток обвинений в распространении безумия. Я узнал, что у Джейми был младший брат, который идеализировал его, во всем подражал ему и свихнулся еще до двадцатилетия… Узнал о его первой жене, уже через год после свадьбы угодившей в психушку. О Гансе Годбольде, который оставил семью и должность директора крупной химической фирмы, чтобы стать поэтом, но уже через полгода вышиб себе мозги в Панаме. О Джеке Уиллисе, Ките Элландере, Элизабет Хантер, Бренде Силверстайн, Дороти Уильямсон… о «цветных людях» – алых, черных, синих, коричневых, серых, лиловых… Я хорошо запомнил тот стишок, что Джейми повторял в машине.
Отдельными людьми дело не ограничивалось. В пользу моих выводов говорила и статистика. В тех местах, где бывал Джейми и где мне удавалось раздобыть необходимые данные, наблюдался небольшой, но очевидный рост психических заболеваний. Не сомневайтесь, Джейми Бингем Уолш сполна заслужил прозвище Шизик Джимми.
И вот, когда мне удалось собрать неопровержимые, полностью удовлетворявшие меня доказательства, я взял на себя роль прокурора, судьи, присяжных и палача в одном лице. Я доставил заключенного – по случайности надевшего зеленый, цвета Элис, галстук, что весьма меня обрадовало, – в каньон Латиго, где тот бросился с обрыва.
Во всей этой истории меня смущает лишь моя непоколебимая убежденность в том, что Джейми был гением. Он мастерски повелевал цветами и, осознанно или нет, людьми. Жаль, что он оказался слишком опасным, нельзя было оставлять его в живых. Порой я думаю, что все «великие люди» таковы – они создают фантазии, заражающие и разрушающие умы окружающих. Даже самые благородные и сострадательные из них разносят заразу. В годы Гражданской войны главным переносчиком был тот пожилой меланхолик, терзаемый тоской человек, от которого однажды пришлось прятать ножи, – Авраам Линкольн. Почему такие, как он, не оставят простых людей в покое, не дадут нам самим заботиться о своем счастье и благополучии, строить планы, радоваться успехам и чувствовать себя в безопасности, зная, что мы никому не интересны? Зачем внушать нам убийственные великие мечты?
Пусть у меня и не возникло проблем с полицией и законом, я все же не вышел из этой передряги целым и невредимым. Мой замысел оказался трудным для одиночки; слишком велика была ответственность, которую я на себя взвалил. Это не прошло бесследно. За минувшие годы мои нервы вконец расшатались. Поэтому я теперь в этом… ну, в доме отдыха. Наверное, останусь здесь надолго. Я так зациклился на своей задаче, что теперь не в состоянии толком заботиться о себе.
Я не прошу о сострадании. Я сделал то, что должен был сделать. На моем месте любой достойный человек поступил бы так же, и я счастлив, что мне хватило смелости. Я не жалуюсь на последствия – с моими нервами этого следовало ожидать. Пускай я проведу здесь остаток дней – я не жалуюсь на сны… на душевную боль… на беспорядочные мысли, которые не успеваю обдумать… на голоса, которые слышу… на галлюцинации…
