Гибби зажмурился, отскочил от окна и покатился по полу, пока не стукнулся о какой-то предмет, после чего затаился в темноте. Сердце едва не выпрыгивало из груди, а в горле клокотала едкая жидкость. Он прислушивался, ожидая чего угодно – даже внезапного щелчка, с которым трескается стекло.
Но не услышал, а почувствовал. Почувствовал, как его кожа превратилась в пучок обнаженных нервов. Почувствовал щекой и пальцами густой ворс ковра, другой щекой – собственные длинные волосы, всем телом – ткань одежды. А еще почувствовал – и каждый его нерв сжался в истерическом ожидании – какое-то незнакомое прикосновение.
Через некоторое время он начал постепенно осознавать – той крошечной фракцией сенсорной энергии, которую его организм по-прежнему отписывал зрению, – что в окружающем мире произошли некоторые перемены. Чего-то не стало. В комнате больше не пульсировали метрономные вспышки рекламы.
И тут Гибби осенила блестящая мысль, объяснившая весь его ужас и в мгновение ока растоптавшая ту омерзительную угрозу, от которой он столь трусливо прятался.
Да, он видел ярко освещенного паука. Но свет в комнате был выключен. Поэтому за окном был не настоящий паук, а отблеск рекламы «Паучьей невесты», когда она включилась последний раз за вечер, – рекламы, которой он так старательно избегал. Из-за непонятных постукиваний нервы у него взвинтились до предела, и с перепугу он интерпретировал цеппелиновую громаду в двух кварталах отсюда как нечто размером с мячик для гольфа, но совсем рядом, буквально рукой подать.
С усмешкой, похожей на икоту, он нетвердо поднялся на ноги, включил свет и осмотрелся, после чего заставил себя подойти к окну и встать на колени. Ничего. Отметив, что толстое стекло на совесть закреплено в раме, Гибби одобрительно кивнул.
Чтобы успокоиться, он отправился на кухню и плеснул себе шотландского виски, едва заметно вздрогнув при виде полноразмерного пластмассового черепа цвета слоновой кости, стоявшего в комическом карауле у дверцы бара.
Налил вторую порцию, уже побольше, и забрал ее с собой в кровать.
Несколькими часами позже он не без труда вырвался из кошмара, в котором фигурировали черные прикосновения и объятия.
Отогнав хмельную оторопь, Гибби услышал негромкое, но лихорадочное царапанье. Оно продолжалось какое-то время, потом затихло, потом началось снова. Звук шел откуда-то снизу.
«Вентиляция!» – подумал Гибби. Окна спальни были вполне надежными и почти такими же большими, как в гостиной, но под ними располагались две подвижные алюминиевые планки для циркуляции воздуха. Чуть раздвинь, и образуется щель, куда способно протиснуться небольшое существо. Допустим, крупная мышь.
Лихорадочное царапанье возобновилось, внезапно затихло, и что-то шлепнулось на пол, дробными шажками умчалось под кровать…
И тишина.
Второй раз за ночь Гибби обратился в слух и осязание.
Все равно тишина.
Чертовски неприятно дожидаться утра, замерев во тьме, прислушиваясь и ничего не слыша. Гибби провел остаток ночи именно так.
Когда в спальню просочились проблески рассвета, на какое-то время стало только хуже. В полумраке нетрудно вообразить, как кто-то разгуливает по потолку. Гибби боялся сдвинуть голову даже на миллиметр, но беспрестанно стрелял глазами по углам. Наконец движения глазных яблок обрели гипнотический ритм, и Гибби погрузился в жуткий транс, а из него – в дремоту, вязкую и гнетущую, словно забытье наркомана.
Проснулся столь отупевшим, что сперва выбрался из постели и раздвинул шторы, а уже потом вспомнил, как вырвался из кошмара и не смыкал глаз до самого утра.
Но яркий солнечный свет – первейшее средство против страха. Именно он теперь бил в глаза и озарял все углы спальни. Вскоре Гибби уже спрашивал себя, когда именно кошмар сменился бдением и сменился ли вообще, – быть может, вся ночь была сплошным кошмаром?
Да. Скорее всего, так и было, решил Гибби. Длиннющий кошмар, отчасти в декорациях этой спальни. Гибби усмехнулся, хоть это и стоило ему значительных усилий, зевнул, провел ладонью по лицу и обнаружил, что оно покрыто холодной испариной. Это от облегчения, объяснил он себе, но тут же понял, что ему нездоровится. Он вспомнил, что почти всегда мается по утрам, если вечером рискнул глотнуть крепкого спиртного и не запил чем-нибудь полегче.
Недолго думая, он отправился в ванную. На дне раковины раскорячился изумрудный паук.
Как ни странно, Гибби мигом забыл про недомогание. Он не помнил, как выскочил из ванной, и пришел в себя, только когда распахнул дверцу бара. Она отлетела в сторону с такой силой, что у желтоватого черепа отвалилась челюсть. За ней, изготовившись к прыжку, притаился все тот же паук.
Очнувшись в очередной раз, Гибби понял, что съежился в углу гостиной, что на коленях у него подарочное издание иллюстрированной «Энциклопедии насекомых» и что он стремительно листает большие глянцевые страницы. Он понял, что таким образом стремится что-то себе доказать – доказать научным способом и обрести утешение в этом доказательстве. Перевернув новую страницу, он замер.
