– В начале сна я всегда сижу в Черной гондоле, – рассказывал Дэлоуэй. – Лицом к носу, держась за борта. Похоже, я только что вышел из прицепа и ступил на борт, но точно не помню. Мы уже на канале, доверху заполненном водой, плывем в сторону Большого канала. Моя одежда в нефтяных пятнах, но я не знаю, где измазался. Стоит глубокая ночь. Фонари не горят. Света хватает лишь на то, чтобы очертить силуэты домов. В окнах темно, я вижу лишь редкие проблески – не ярче фосфоресцирующего свечения возле мола летней ночью, когда туда прибивает много водорослей и дохлой рыбы. Но этого свечения достаточно, чтобы я видел легкую рябь на воде. Гондола самая обыкновенная, узкая, со вздернутым носом, только черная, непроницаемо-черная. Свет от нее не отражается. Ведь слово «гондола» еще означает вагонетку для угля. Они ходят по рельсам, а я частенько катался на товарных поездах. Возможно, здесь есть какая-то связь. Я слышу взмахи и легкий плеск, когда гондольер отталкивается от дна шестом. Звук такой же ритмичный, как стук качалки. Но я не осмеливаюсь взглянуть на гондольера! Я застыл, до смерти напуганный и безмолвным гондольером, стоящим у меня за спиной, и пунктом назначения. Я еще крепче вцепляюсь пальцами в борта. Наяву я иногда пытаюсь представить, как выглядит гондольер, каким он предстанет мне, если я наберусь смелости взглянуть. Я представляю тощую фигуру высотой семь футов. Он сутулится и нагибает голову в капюшоне. Одежда плотно прилегает к телу. На ногах – остроносые сапоги. Большие руки с длинными пальцами крепко держат шест. Он полностью черный – не такой, как гондола, а блестящий, будто намазанный маслом, с зеленоватым отливом. Адский водяной, выплывший из нефтяного океана. Но во сне я даже не помышляю на него смотреть. Мы сворачиваем на Большой канал и движемся к гавани, но ни там, ни на Плая-дель-Рей не горят огни. Ярких звезд тоже нет, а те, что есть, едва заметно поблескивают. Я ищу взглядом огни взлетающих из аэропорта самолетов. Даже одна пара в небе над морем, красный с зеленым, успокоила бы меня. Но я ничего не вижу. Вокруг стоит резкий запах нефти. Часто ли мы чувствуем во сне запахи? Я – только в этих снах. Мы проходим под двумя мостами. Свечения хватает, чтобы разглядеть их изгибы, следы разрушений, торчащие куски бетона с арматурой. Запах усиливается. Наконец я замечаю перемену в нашем движении. Рябь не становится сильнее, глухой стук шеста продолжается все в том же ритме, но гондола на два-три дюйма оседает в воде. Я гадаю, что происходит. В гондолу никто не садился, ни до меня, ни после. Я шарю ногой по дну – сухо, ни капли воды. Но гондола оседает. Почему? Запах становится еще сильнее, удушливее. Гондола продолжает опускаться; кончики моих пальцев за бортом погружаются в воду. Точнее, не в воду. Я сознаю, что вокруг нас – нефть. Или, как минимум, плотная нефтяная пленка на поверхности воды. Чем плотнее она становится, тем глубже опускается гондола.
Дэлоуэй пронзительно посмотрел на меня.
