– Ну и что с того, что у меня тусклая и монотонная жизнь? – Голос мужа окреп. – Говорю тебе: мне не нужны далекие города и мрачные улицы, источающие опасность. Мне не нужны сияющие ночи и горящие дни. Мне не нужен космос. Мне не нужны звезды.
Снова тишина и снова намек на звучный шепот, сочащийся красотой и злом.
И потом:
– Ладно, все мои знакомые – жалкие червяки, пыльные картонные фигурки, безъязыкие марионетки. Ну и пусть!.. Как ты не понимаешь – меня все устраивает! Я не хочу знакомиться с людьми, чьи эмоции – как самоцветы, чьи поступки – как произведения искусства. Я не хочу знакомиться с людьми, подобными богам. Я не хочу, чтобы мой разум соприкасался с их разумами, вызывая грохочущий обвал.
Кэтрин снова задрожала. Ее рука, словно мотылек, парила над дверью, не прикасаясь к ней.
– Значит, я мелко мыслю, да? Ну, так тому и быть. Пусть у кого-то другого сознание разбухает и выпускает щупальца. Мне не нужны опиумные сны. Мне не нужны более-чем-опиумные сны. Мне плевать, если я не увижу отблеск великих тайн на дальних берегах. Мне плевать, если я умру с завязанными глазами. Мне плевать, слышишь, плевать!
Кэтрин пошатнулась, словно сквозь дверь на нее обрушился штормовой ветер. Она корчилась от боли, каждое слово обжигало ее.
– Говорю же тебе: мне не нужна никакая другая женщина, кроме Кэт! – В голосе мужа звучала мука. – Мне все равно, какими бы юными и прекрасными они ни были. Мне плевать, что им всего лишь двадцать. Мне достаточно Кэт. Слышишь, Дейв? Кэт достаточно. Дейв! Прекрати, Дейв! Прекрати!
Раздался грохот. Кэтрин осознала, что бьется в дверь. Она схватилась за ручку, рванула ее и вбежала внутрь.
Мечущиеся тени, придушенный вскрик, три грохочущих шага, громкий звон разбитого стекла, шорох листьев. Что-то ударило ее в плечо, она отшатнулась вбок, нащупала стену, провела по ней рукой и нажала на выключатель.
От света заболели глаза. Лицо Дона было как посмертная маска. В этот момент он отворачивался от панорамного окна, сквозь которое просачивалась холодная ночь и в котором качалась зеленая ветка. От стекла в раме осталось лишь несколько осколков. На полу валялся перевернутый стул. Дон уставился на жену как на незнакомку.
– Он… выпрыгнул? – дрожащим голосом спросила Кэтрин и облизнула пересохшие губы.
Дон машинально кивнул. Вдруг на его лице зажглась ярость. Он двинулся к жене, намеренно печатая шаги и слегка покачиваясь.
– Дон!
Он остановился. Постепенно на смену ярости пришло узнавание. Внезапно на его лице появилась гримаса стыда или мучительной боли или того и другого, и он отвернулся.
Кэтрин стремительно приблизилась к мужу и обхватила его руками.
– В чем дело, Дон? – спросила она. – Пожалуйста, Дон, позволь мне помочь.
Он отшатнулся.
– Дон, – через мгновение отрешенно произнесла она, выдавливая слова, – если ты действительно хочешь уйти с этим человеком…
Он скорчился, стоя к ней спиной.
– Нет! Нет!
– Но тогда в чем дело, Дон? Как ты можешь так себя вести? Какую власть он над тобой имеет?
Он безнадежно тряхнул головой.
– Дон, пожалуйста, скажи, почему он тебя мучает? Прошу тебя, Дон!
Молчание.
– Что же нам делать, Дон? Этот человек… Ох… Должно быть, он безумен, если мог сотворить такое, – сказала она, встревоженно разглядывая разбитое окно. – Он вернется? Он будет и дальше тут рыскать? Он будет… ох, Дон, разве ты не понимаешь, нельзя все так оставлять. Тут же дети. Дон, я думаю, мы должны обратиться в полицию.
Он быстро огляделся, его лицо уже было вполне спокойным.
– Этого мы сделать не можем, – ответил он тихо. – Ни при каких обстоятельствах.
– Но если он и дальше…
– Нет, – отрезал Дон, напряженно глядя на нее. – Я сам со всем разберусь, Кэт. Сейчас я не хочу об этом говорить, но обещаю, я разберусь. И такие инциденты, как сегодняшний, не повторятся. Даю слово. – Он сделал паузу. – Хорошо, Кэт?
На мгновение она встретилась с ним глазами. Потом неохотно – было странное чувство, что она делает это под давлением его взгляда, – кивнула.
В течение следующих двух недель Кэтрин много раз горько пожалела о том, что в ту ночь не настояла на обращении в полицию. Ибо после той ночи наступило царство страха, тем сильнее угнетающего волю, что его нельзя было приписать никакому конкретному происшествию. Тени на газоне, тихие звуки за окнами, намек на крадущуюся фигуру, открытые двери, которые должны были быть закрытыми, – во всех этих мелочах не было ничего определенного. Но они лишали ее мужества.
Кэтрин была уверена, что дети это почувствовали. Дон-младший начал задавать вопросы о ведьмах и кошмарах и уже не так храбро поднимался по лестнице вечером. Иногда он смотрел на мать или отца с таким выражением, что у Кэтрин возникало желание не изображать веселье и беспечность, а поговорить с сыном открыто. Джон чаще обычного приходил к ним в постель по ночам, а Венди чаще обычного просыпалась в слезах.
