Первые несколько дней Дон вел себя обнадеживающе. Оживленный и деловитый, совсем не угрюмый, он всегда держал наготове (что было для него нетипично) запас шуток для детей и комплиментов для жены, хотя Кэтрин не могла избавиться от ощущения, что все это было тщательно приготовлено заранее и стоило ему немалых усилий. Но он держал ее на расстоянии вытянутой руки. С ловкостью, прежде ему несвойственной, избегал серьезных обсуждений. Пару-тройку раз, когда она, не выдержав, спрашивала о его самочувствии или о Дейве, он лишь хмурился и торопливо отвечал:
– Пожалуйста, давай не будем об этом сейчас. Так мне только тяжелее.
Она пыталась внушать себе, что любима по-прежнему, но если контакт между тобой и твоим мужчиной нарушен, то думай не думай – пользы мало. А если чувствуешь, что любовь еще жива, это угнетает еще больше, потому что тебе не за что ухватиться. Дон ускользал от нее, рассеивался как дым. И она никак не могла этому помешать.
И слишком часто долгий и тревожный ход ее мыслей прерывался каким-нибудь мелким, но зловещим инцидентом, от которого трепетали нервы.
Со временем обнадеживающие признаки в поведении Дона исчезли. Он стал молчаливым и холодным – и с нею, и с детьми. Его эмоции теперь проявлялись на лице – подавленность, отчаяние. Дети тоже это заметили. За ужином Кэтрин падала духом, замечая, как Дон-младший исподтишка переводит взгляд с тарелки на отца. И старший Дон выглядел нелучшим образом. Он похудел, под глазами залегли темные круги, движения стали порывистыми и нервными.
Он обзавелся привычкой держаться поближе к прихожей, когда был дома, поэтому всегда первым отвечал на дверной или телефонный звонок.
Иногда он уходил из дома поздно вечером, сказав, что ему неспокойно и нужно прогуляться. Он мог отсутствовать пятнадцать минут или четыре часа.
Все же Кэтрин пыталась достучаться до него. Но он как будто всегда знал, что она собирается сказать, и от его взгляда, полного страдания, вопрос застревал у нее в горле.
Наконец наступил момент, когда страх и неопределенность стали невыносимы. Решимости действовать ей придал рассказ Дона-младшего. Вернувшись из школы, сын сообщил, что какой-то человек во время перемены крутился у игровой площадки, а потом шел за ним по дороге домой.
Тем же вечером перед ужином Кэтрин подошла к Дону и сказала:
– Я звоню в полицию.
Несколько секунд он пристально смотрел на нее и ответил так же спокойно:
– Очень хорошо. Только прошу тебя подождать до утра.
– Это бесполезно, Дон, – сказала она. – Я позвоню. Ты не хочешь объяснить, что за туча нависла над нами, поэтому я сама должна принять меры предосторожности. Не знаю, что ты расскажешь полицейским, но…
– Я расскажу им все, – перебил он. – Завтра утром.
– Ох, Дон, – произнесла она делано хладнокровным тоном. – Не хочу тебя обидеть, но ты не оставил мне выбора. Я послушалась тебя, дала время самому разобраться, не хотела выносить сор на улицу, но стало только хуже. Если я сейчас пойду на уступку, завтра ты попросишь о новой. А я больше так не могу.
– Это несправедливо, – заметил он рассудительно. – Раньше я не назначал дат. Теперь назначаю. Кэт, я прошу тебя о такой малости. Всего лишь несколько часов, пока я, – внезапно его лицо окаменело, – не разберусь с этим раз и навсегда. Кэт, пожалуйста, дай мне эти несколько часов.
Она тяжело вздохнула, ее плечи поникли.
– Хорошо. Но только детей я сегодня в доме не оставлю. Отвезу их к тете Марте.
– Это меня полностью устраивает. – Он кивнул жене и двинулся вверх по лестнице.
Позвонить тете Марте, придумать для нее объяснение, убедить детей, что это будет самая веселая из всех незапланированных поездок, – эти задачи Кэтрин приняла с радостью, поскольку они давали облегчение, пусть и недолгое. И, везя детей, сбившихся в кучку на переднем сиденье, пару раз она почувствовала себя почти беззаботной.
Еще раз повторив тете Марте историю о внезапном приглашении на вечеринку в городе, устраиваемую издателем, чье расположение Дон особенно ценит, Кэтрин сразу поехала обратно. Когда добралась, мужа в доме уже не было.
Никогда раньше дом не казался ей таким пустым, и в этом чудилась ловушка. Но, переступая порог, она отдалась во власть той холодной воли, что управляла ею во время разговора с Доном. Она не стала бродить по дому, не позволила себе постоять бесцельно хотя бы секунду. Взяла книгу и устроилась в гостиной, чтобы старательно читать не имеющие для нее смысла слова. Она то и дело преодолевала соблазн взглянуть на темные окна и входную дверь, хотя и понимала, что это было бы нормально. Надо держаться, вот и все. Надо ждать.
В пол-одиннадцатого она отложила книгу, поднялась наверх, приняла ванну, спустилась на кухню, подогрела молоко, выпила его и отправилась в постель.
Она лежала на спине без движения, распахнув глаза и почти ни о чем не думая. Время от времени по потолку пробегали лучи света от проезжавших машин. Очень редко, поскольку стояла безветренная ночь, за окном шептали листья. И ей казалось, что на остаток жизни это состояние, похожее на транс, заменит ей сон.
