– Она пришла сюда сама. Она смелая и сильная. Она знает степь не хуже многих из наших солдат. И уж наверняка лучше меня.
– Она не может остаться, Каетан. Ты ведь понимаешь.
– Я смотрел те рапорта.
– А я – видел, что происходило. Видел женщин, схваченных урка-хаями. – Шернявский заколебался. – И знаешь, что я тебе скажу? Послушай меня внимательно, потому что повторять я не стану. Моему сыну повезло. Он просто погиб.
– Прости, я не хотел…
– Мы должны отправить ее в город, хотя бы нам пришлось ради этого прервать миссию. А кроме того, Бобылин мог быть…
– Она не шпион! – Каетан произнес это несколько громче, чем следовало.
– Осторожней, парень. Женщины Востока обладают мощными силами… – улыбнулся Шернявский, а потом серьезно добавил: – Я не подозреваю ее в этом. Но она – найденыш. Никогда… никогда нет гарантии, что яд не отравил ее крови.
– А что со всеми этими солдатами? Большинство балаховцев – это…
– Это воины. Они запечатаны мощными заклинаниями. И все же некоторые из них проигрывают в схватке с Туманом.
– Как ее муж?
– Ты ведь понял, да? Потому что она – до сих пор не поняла. Его или сожрали, или же он превратился и стал одним из них. Понимаешь?
– Да.
– Мы должны ее отсюда увести, понимаешь?
– Да.
– Время отдыхать. Ступай к ней, – сказал Шернявский, а Каетан так и сделал: словно старший мужчина был не просто случайно встреченным сотоварищем по экспедиции, а командиром или… отцом.
Он расстелил куртку рядом с карематом, на котором спала Александра. Лег, и тогда девушка повернулась в его сторону и сильно прижалась к нему. Тихо посапывала во сне, руки ее дрожали. Ему было неудобно, но он боялся шевельнуться, чтобы она не сбежала. Потом он уснул с почти одеревеневшей рукой, подложенной ей под голову.
Ровно в два двадцать три березовый псевдолес начал снова меняться. Судьбусоли затряслись. Часовые подняли тревогу.
С северо-востока шла орда урка-хаев. Была близко. Слишком близко.
Урка-хаи шли сквозь Туман. Сквозь степь. Сквозь тайгу. Не скрывались, не подкрадывались, маршировали с ором и песнями, предупреждая о своем прибытии смрадом живых тел и пульсацией мертвой магии. Они были у себя дома.
Шли колонной длиной полкилометра, шириной метров сто, словно колония муравьев-убийц, что отправляется на охоту из амазонских джунглей. От главного потока отделялись меньшие группки, разведчики кружили вокруг орды, глухо стонали транспортные повозки. Д-феликсы шныряли между ногами воинов, пофыркивали, рвали друг друга, порой даже набрасываясь на урка-хаев послабее.
Орду направлял пахан-разводчик.
Мощный двухметровый гуманоид, голый, за исключением узкой набедренной повязки. Жилистое тело со смуглой кожей покрывали фиолетовые татуировки – простые символы силы, но также и сложные рисунки. Профили людей, из которых пахан вытягивал свою силу, и морды чудовищ, которые рождались из Тумана. Голова пахана была маленькой, волосы острижены под ноль, губы – припухшие. Узкий красивый нос, плоские щеки и узкая бородка придавали его лицу черты жестокости, но и – хищной красоты. Глаза глубоко сидели в безбровых глазницах и смотрели на мир с мутным равнодушием – в таких глазах не прочтешь радости либо печали, ярости или даже страха. Глаза эти говорят: я могу сделать все, любую страшную вещь, которую ты только сумеешь себе вообразить – и такую, какой ты и представить себе не в силах. И притом я не буду знать сомнений, не стану колебаться и ничего – ни дар, ни молитвы, ни жертвы – меня не остановит.
Рот разводчика был приоткрыт, в нем блестел ряд золотых зубов, и каждый зуб был взят у другого человека. Руки, как лицо, были у него красивые и узкие, ногти – ухоженные, а на мизинцах вырастали острые и длинные когти.
Пахана несли двое помощников из урка-хаев – он сидел на шее одного из них, второй же поддерживал его и почесывал пятки вождя. Его окружала личная гвардия, несколько воинов с мечами и магией Тумана. У каждого на запястьях обеих рук было несколько браслетов от часов. Те не работали, а их разбитые циферблаты были без стрелок. И так бывало всегда – урка-хаи, захватывая человека, всегда забирали его часы.
Якобы верили, что таким образом окончательно обеспечивают свою победу; число же браслетов на руках обозначало иерархию в орде; пленный же, у которого не было часов, воспринимался урка-хаями исключительно жестоко.
Солдатские легенды. Рассказы бывальцев, которые знавали, почем пуд соли, и готовы были пугать молодых рекрутов. Клочья истины. Страх.
Орда почуяла человеческий лагерь. Пахан прорычал приказы, колонна начала поворачивать, развернулась полумесяцем, чтобы обнять лагерь смертельной хваткой и отрезать дорогу к бегству.
Урка-хаи развернули знамена из кожи ободранных живьем пленников. Вместе со знаменами развернулись и вопли жертв из того момента, когда их подвергали этой жестокой процедуре. Урка-хаи для своих боевых знаков использовали кожу женщин.
Когти воинов начали расти, свободный шаг переходил в пружинистый полубег. Фигуры сгибались к земле, но одновременно словно бы удлинялись.
