– Этот не такой, как всегда. Этот – специальный. С изюмом. – Она подчеркнула последнее слово: в Кресах с изюмом было непросто. – Хорошо, поговорите пока что, а я проведу время с молодежью.
– Спасибо. – Но она только отмахнулась, отходя прочь. Анна принадлежала к тем людям, которые не умеют принимать благодарности и комплименты и чувствуют себя при похвале хуже, чем когда все вокруг плохо.
– Мы это исследуем, – сказал Шернявский, помолчав, когда Каетан присел у его кресла. – Пытаемся просчитать скорость испарения. Время существования бункера. Корреляции.
– Корреляции?
– Мы проверяем влияние на функционирование паразита характеристик захороненного человека, его профессию, национальность, возраст и прочие переменные.
– И что на такое говорят живорусины? Это ведь их люди…
– Знаешь, некоторые всегда будут в претензии к ляхам. Что, мол, мы мало помогаем, или что разнюхиваем тут, или что мы слишком высокомерны. Есть тут такие, кто нас не слишком любит. Но они в меньшинстве, к счастью. Зато теперь они поняли, зачем Туману было оставлять свободные анклавы людей.
– Он их разводит? – скорее утверждал, чем спрашивал Каетан. – Чтобы было кого хватать, из кого черпать и кого хоронить.
– Мы тоже так думаем. Туман – это паразит. Он прибыл сюда через Пробой, заразил мир и теперь размножается. Возможно, продолжает прибывать из другого Плана, но уже создал свои генераторы и у нас. Возможно, он позволяет жить беспризорникам, чтобы приманивать нас, незараженных. Приманка и ловушка.
Свистнул подъезжающий поезд.
– С найденышами будут проблемы, – сказал еще Шернявский. – Люди все больше боятся жить с ними рядом.
– Вы – нет, – взглянул Каетан на харцера.
– Мы – нет. – Шернявский проследил за его взглядом. – Мы его взяли в приемные сыновья. Твой приезд и визит к нам ускорил решение. Анна… Спасибо тебе, Каетан, и за то, что там ты за меня сражался, и за то, что был готов меня убить – нет, не прерывай, я знаю, что ты сделал бы это. И прекрасно. Но больше всего я благодарю тебя за визит к нам. Впервые со… со смерти Сташека Анна радовалась приходу гостя. Сказала: хочу, чтобы было для кого печь пироги.
– А он?
– Его зовут Витек. Нашли его в возрасте одиннадцати лет.
– Как и меня.
– Я не знал. Мы знакомы с ним уже несколько месяцев, харцеры порой нам помогают. Живет в бурсе. Но только до следующей недели. Потом документы будут подписаны.
– Он уже знает?
– Анна как раз говорит ему. Сейчас.
Поезд остановился, постанывая и посапывая, стукнули буфера, щелкнули двери.
Крики железнодорожника смешивались с криками людей, с лаем собаки, с металлическим стуком – это путевой обходчик постукивал молотком по колесам вагона.
– До свиданья, Вацлав.
– Держись, Каетан.
Он помахал Анне. Та отмахнулась в ответ левой рукой, прижимая правой к себе мальчишку в мундире харцера. Смеялась и плакала одновременно.
Каетан дернул свой рюкзак. Пропустил двух женщин, что залезали в поезд с таким количеством багажа, что для того, чтобы весь его перенести, пригодился бы осьминог. Он вскочил на подножку, еще раз махнул рукой Шернявскому. Нашел свое купе, где, естественно, оказались обе эти дамы с коллекцией чемоданов, которые занимали не только полки, но и пол. Но он сумел, в конце концов, расчистить место для своего рюкзака. В последний момент, потому что поезд дернулся, и Каетан с шумом свалился на сиденье, наткнувшись на обвиняющие взгляды спутниц. Вежливо извинился, наконец-то уселся нормально, а потом достал из кармана куртки смятый листок бумаги. Принялся читать слова, написанные ровным, красивым почерком. Он возвращался в Польшу.
Йегеры въехали в село до рассвета, как обычно. Могло показаться, что их выплюнула из своего темного нутра отступающая ночь, что они – ночь воплощенная, свернутая и сгустившаяся в телесные формы. Черные кони медленно переставляли ноги с четырьмя суставами: растопыренные, как у пауков. Морды их едва выступали из подрагивающего ворота шкуры так, что лишь порой взблескивали белые зубы либо желтые глаза с вертикальным зрачком. Мускулистые бока скакунов укрывали богатые попоны – пурпурные, вышитые серебряной нитью, покрытые хакенкройцерами[44] Марки.
