Например, вкус. О вкусах, конечно, не спорят, но мог бы он у них быть и получше… Когда эльфы переняли контроль над Варшавой, влюбились во Дворец Культуры. «Прекрасная архитектура, – говорили они, – что за возвышенность, стиль и красота!» Приказали разрушить высотки, которые еще в двадцатых поставили вокруг Дворца, очистили кусок Средместья и выколдовали три копии здания. Соединенные световыми мостами, они, по задумке эльфов, должны были концентрировать животворящую энергию Солнца.
Дед Роберта родился в 1947-м и старательно сохранял в памяти факты прошлого, а охотней всего помнил те, что были совершенно неприменимы – или оставались без связи с современностью. Когда он увидал четыре Дворца Культуры, скребущие небо своими золотыми шпилями, подвел черту:
– Вот сразу я знал, что эльфы – это жиды и коммунисты[45].
Ошибся ты, любимый дедушка, ох, ошибся… Большинство эльфов перешли в католицизм и участвовали в религиозных практиках ревностней и чаще людей. Да и коммунизм вряд ли был их любимейшей системой, если ими правит король, у всех них есть титулы – как минимум графские, а эльфийские фамилии состояли по меньшей мере из пятнадцати слогов. Такие дела.
Штаб Корпуса охраны внутреннего пограничья размещался в Северном Дворце Культуры. Путь туда не должен был занять слишком много времени.
Роберт покинул «Аппетит Архитекторов» через минуту после Бешки, но увидел только удаляющийся экипаж рикши. Пневматон-привратник, посапывая и посвистывая, подвел Стрелу. Подал ему вожжи. Из зубов и суставов робота постреливали тонкие потоки сжатого воздуха.
Гралевский взобрался в седло и неторопливо двинулся вдоль Кошиковой в сторону улицы Халубинского. Новые подковы стучали по асфальту, конь время от времени негромко фыркал, металлические пряжки пояса позвякивали, ударяя о ствол прикрепленного у седла пулемета.
Для девяти вечера движение было слабым: много пеших, несколько рикш и экипажей. Только на виадуке Роберта обогнал первый пароход. Полз вверх неторопливо, с явным усилием, из трубы его поднимались клубы дыма. На крыше торчал знак клана: «Кот на страже» – сильный магический символ, дающий энергию движителю машины. Воздух вокруг авто легко поблескивал от нанокадабр, все время отслеживающих, чтобы другой сильный магический знак не приблизился к «Коту». Иначе не избежать несчастного случая.
Ездок поспешно направил коня на правую полосу. Его татуировки силы были достаточно сильны, чтобы коллапсировать с нанокадабрами машины, а это обычно заканчивалось для Роберта сыпью… А разве человек, который по-настоящему любит, может ходить с сыпью на спине? И не только там?
Он повернул на Свянтокшисскую, и впереди уже вставали ворота зоны Северного Дворца. Шутки закончились – он вступал на одну из наиболее охраняемых территорий в Польше. Соскочил с коня, согласно процедуре произнес декодирующее заклинание, а когда к нему подошли закованные в сталь и вооруженные мечами стражники, подал им свою идентификационную пластиковую карту.
– Кадет Роберт Гралевский. Меня вызвали.
– Есть подтверждение. Входите, – сказал гвардеец, симпатично улыбаясь. Наверняка был болен.
Внезапно открывшимся дверям кабинета Огальфина почти удалось рандеву с лицом Роберта. Гралевский в последний момент сделал полшага в сторону. Сперва в коридор выскочили двое полицейских, за ними, ведомый еще двумя, вышел скованный мужчина. Молодой, остриженный налысо, с кудлатой бородой, в ярко-апельсиновой футболке с тремя напечатанными на ней профилями – Ленина, Гитлера, Че Гевары, – над которыми вставало Око Саурона. Узник остановил взгляд на молодом кадете. По какой-то таинственной причине, известной только его больному разуму, решил поделиться с ним своими мыслями на тему мира.
– Прочь монархию! Прочь эльфов! Да здравствует социал-национализм!
Стражники не запрещали ему сеять пропаганду, но решительно направили его в сторону лифта. Роберт вошел в кабинет эльфа.
Когда Огальфин нервничал, говорил он не совсем так, как подобает должности коменданта Корпуса Охраны. И не как подобает его возрасту – а было ему уже четыреста лет.
– Что, уже никого не убивают просто ради денег?! – орал он, прохаживаясь вдоль стены. Мундир его был безукоризненно наглажен, эполеты – сверкающими, а стрелки брюк отутюжены так, словно по ним проехал дорожный каток. Мизерикордия при каждом шаге постукивала о бедро. Ножны со стилетом были золочеными, чудесно украшенными и наверняка стоили целое состояние. У эльфа было гладкое лицо, перечеркнутое морщинками ровно там, где необходимо, чтобы произвести впечатление солидности и опыта. Смолянистые густые волосы коротко пострижены, а острые уши – украшены серьгами звания. Происходил он из одного из наисвятейших родов, что обитали в этой части Европы, родственного с властителями многих прочих стран. Даже когда эльф напивался или ругался, то делал это на высшем уровне.
