Потому что он был отсюда. Был рабом, который случайно добрался до безопасной страны. Его приемный отец, Роберт, всегда сердился, когда такое слышал. А потом не мог спать ночью, кружил по дому, зажигал свет, стучал дверьми, порой даже начинал курить. Каетан знал, почему так. От бессилия. Давящая духота, которая охватывает тебя, когда ты вдруг понимаешь, насколько хрупок твой мир. Что ты плывешь утлой лодочкой, что несется на волне цунами. Что ты – в безопасности и сыт, но что в этот же момент точно таких же, как ты, людей мучают и убивают. А ты не можешь им помочь и приходишь от этого в ярость. И ты яришься еще и оттого, что забываешь о них, что погружаешься в свои мелкие дела, легкомысленные радости, неопасные выборы. Но они – там: мучимые, насилуемые, сжигаемые живьем. Они гниют в горных пещерах, куда сбежали, чтобы умереть в холоде и свободе. Они сбиты в лагеря, без воды, без еды, уничтожаемые болезнями и преследователями. Они сидят в тюремных казематах, в собственной крови и моче, вслушиваясь в шаги из коридора. А ты не можешь ничего сделать. Даже если хочешь. Потому что нарушишь договоры, потому что рискнешь подставить мир под еще более страшную войну, ведь кто-то важный имеет с палачами свои интересы. А потому ты не предпринимаешь ничего, а через какое-то время даже перестаешь об этом думать.
Да, Каетан знал, что мучит Роберта. Он даже ему сочувствовал, потому что любил. Ему было жаль отца, даже когда против его воли Каетан оставил службу, даже когда они перестали видеться и разговаривать. Но он понимал отца только в той части, где ярость возникала из бессилия, а не из забытья. Потому что он-то никогда не забывал. О своей матери, сестре, старом и вредном солтысе, о других грязных и голодных детишках, с которыми он провел короткие свободные минуты. О всех людях, которых сожгла месть йегеров, когда он, Каетан, случайный обладатель Ключа Перехода, был взят Робертом в Польшу.
Мужчина тихо застонал, выдвинул левую руку из-под щеки, голова его упала на спальный мешок. Носом он стукнулся в землю – и это окончательно его разбудило. Он открыл глаза, заморгал, словно не до конца понимая, где он находится и что происходит. Машинально попытался повернуться, но боль от ран на спине удержала его на половине движения, и он замер, лежа почти на боку.
Каетан встал с земли, хрустнула ветка.
На этот раз мужчина не обращал внимания на боль: вскочил, пытаясь развернуться в сторону источника звука. Ему не удалось – был слишком слаб. К тому же портки его сползли с бедер, запутывая ноги.
Он снова упал на спальный мешок, на колени, уперся ладонями в землю. Теперь он увидел Каетана. По лицу его пробежала судорога страха, он моментально свесил голову в жесте покорности.
– Пощадите… Пощадите, господин, – произнес он хрипло, и в голосе этом звучал только глубокий и черный, как яма, ужас. Сам мужчина трясся от боли.
Каетан был уже рядом, присел, схватил его ладонями за виски. Пробормотал успокаивающее заклинание. Большими пальцами начертал на висках символ психомассажа, который снимал боль.
–
Тело мужчины все еще тряслось, но он вскинул голову. Дернул руками, неожиданно схватился за лодыжки Каетана, чуть не опрокинув того. Взгляды их встретились.
– Ты… – прохрипел. Губы его опухли, глаза налились кровью, по лицу шли шрамы, всю правую щеку покрывали гноящиеся язвы. У него не хватало нескольких зубов, а изо рта пахло остатками еды и болезнью. – Ты ангел? Иисус Христос? Заберешь меня на небо?
Снова застонал от боли, а потом приподнялся еще сильнее, обнял Каетана, царапая пальцами по мундиру на его спине, воткнул лицо ему в грудь и принялся плакать.
– Я из Польши. Я приехал из Польши. Ты жив. Ты не умер. Я из Польши. – Каетан покачивал его в своих объятиях, как маленького ребенка, пытаясь не прикасаться к маленьким ранам на его спине, которые как раз снова начали подтекать кровью.
Лес вокруг них тихо шумел, а вода и соки, текущие в стволах деревьев, создавали вокруг мужчин купол безопасности, который, казалось, отделял их от всего мира.
