В их телах отворялись платформы, с которых стартовали маленькие самолеты, бипланы, раскрашенные в яркие цвета и руны маневренной поддержки. За штурвалами всегда сидели один человек и один эльф, братья по крови, соединенные ченстоховским обетом. Машины взлетали почти вертикально, против всех законов аэродинамики, неся под корпусами круглые, ощетинившиеся шипами глубинные бомбы, способные пробивать слои скалы и магии.
Рой самолетов понесся на юг, где как раз начинался атмосферный штурм.
Пастухи дождя уже выполняли свою работу, спрядая тучи вокруг себя. Темно-серое грозовое облако ползло над Маркой, не роняя, впрочем, ни единой капли, собираясь, распухая. Планетники кружили по ее краям и тоже переформировывались, создавая внутренний скелет, поддерживающий тело нимбострата.
А когда подплыли к цели, то отозвали клубящихся под облаком птиц и спустили потоп.
Дождь парализовывал черную магию, пугал йегеров, ослаблял даже балрогов, вымывал фаги, рвал люфтваффенов.
Потом прилетели самолеты и начали бомбардировку, уничтожая сконденсированную в транспортах и подземных цистернах математику.
А потом в лишенном математики пространстве коллапсировали законы физики, а аннигиляционный шар пожрал тысячи кубических километров мира, убивая людей, балрогов, йегеров, прихватив и несколько бомбардировщиков. А возможно, и Дракона. Новая Завеса отгородила эту часть земель от реальности – непроницаемый куб выше Джомолунгмы, воткнувшийся в землю и накрененный, с черно-синими стенками, перечеркнутыми в девять полей четырьмя бороздами. Гигантский кубик Рубика, бесшумно двигающий в пространстве своими уровнями, омываемый дождем, который, как полагал кое-кто, будет продолжаться вечно.
Роберт Гралевский неподвижно лежал на больничной койке, с руками, вытянутыми вдоль одеяла, с чуть раскрытым ртом и с длинными, давно не мытыми волосами.
Машины вкачивали кровь в его тело, дышали за него и пытались высосать из его сознания остатки эфирной сажи.
На стуле рядом с постелью сидела заплаканная Лучия – она не подняла глаз, даже когда Каетан вошел в палату. Одет он был в гражданское, правый рукав сорочки подвернут по локоть, чтобы материал не раздражал новую татуировку, имени нового его коня – Тита.
– Добрый день, тетя. – Он сделал шаг в ее сторону, но, заметив отсутствие какой-либо реакции, остановился. – Я приехал, как только смог.
– И что тебя задержало? – спросила она через минуту дрожащим голосом.
– Ты ведь знаешь. Я должен был сделать доклад, написать рапорт. Одного карантина – почти три дня. Из меня вытряхнули мешок фагов. – Он попытался улыбнуться. Подошел к кровати, присел, коснулся пальцами холодной руки Роберта: осторожно, чтобы не задеть воткнутого в вену дозатора лекарства. – Я тут, слышишь, папа? – сказал тихо. – Я вернулся, у меня получилось. Меня вытащили оттуда благодаря тебе, папа. Прости меня, я был дураком, прости…
Он наклонил голову, прикоснулся лбом к прикрытому одеялом бедру Роберта.
– Они говорят, что он не слышит, – вдруг тихо отозвалась Лучия. – Но мне кажется, что – слышит. Когда я говорю с ним, то он порой двигает глазами, под веками… Может, это просто рефлексы… просто тик.
– Он выйдет из этого! Выйдет! Это просто вопрос времени. – Каетан повернулся к ней, протянул руки. Она не сопротивлялась, прижалась к Каетану, рыдая.
– Как ты мог?! Как ты мог его оттолкнуть?! Он тебя любил, Каетан, как ты мог?!
– Он меня все еще любит, он жив и вернется, – ответил он решительно. – Я был дураком. Но мы это исправим, поверь мне, тетя. Все исправим.
Она отодвинулась, вытерла глаза.
– Ты снова ее видел?
– Да. Слышишь, папа? – снова обратился он к Роберту. – Я видел Дорку во время трансфера. Я знаю, я уверен, что это не видение. Она была…
Он вдруг замолчал. Взглянул на лицо лежащего без сознания человека.
– Я видел новый План, привез его координаты, выполнил миссию. Папа…
Ему не привиделось. Услышал это: тихий голос, доносящийся издали, слабый, дрожащий, мыследанные, перенесенные из разума в разум.
«Я знал, что ты все сделаешь, сын. Ты ведь королевский географ. Приветствую в Варшаве».
– Папа! – крикнул Каетан, вскакивая с колен. – Я слышу тебя, слышу!
«Это хорошо». Мыслеголос все еще был слабым. «Я тут. Не ори так, а то у меня барабанные перепонки лопнут. И почеши мне большой палец левой ноги, чешется, как невесть что!»
Против соггота лучше всего – медный крюк. Длинный и узкий, такой, чтобы вошел поглубже в тело и пробил одновременно оба сердца. В идеале – освященный, чтобы соггот не мог сопротивляться. Предпочтительней всего «Made in Poland». Там, на востоке, за большой рекой, делают лучшие крюки. Там всё делают лучше.
