Меня стали расспрашивать, чем я занимаюсь. С тем чувством, с каким, наверное, поглядывают на блаженных, они слушали мой рассказ о Чингисхане, Банзарове, о шаманах и ламах, немного оживились, когда я вспомнил про прыгнувшую в тайгу отважную женщину. Пилоты изредка снисходительно кивали мне головой: мол, кино — как игрушка для детей, посмотрели, разобрали и забыли. Разве можно сравнить с ним лётную работу? Нет, конечно, не сравнишь.
Когда летишь навстречу солнцу, то ночь, не успев настать, быстро сдаёт права новому дню. Небо, точно огромный серый чехол, начинает сползать за самолёт, и вот прямо по курсу, как из невидимого гнезда, уже вылупился красный, будто снегирь, пушистый шарик и по восходящей дуге, набирая яркость, побежал по лобовому стеклу вверх.
Под привычный равномерный гул турбин я мысленно ходил по местам своего детства, сидел у таёжных речушек, заезжал на маленькие аэродромы. И всё это я показывал Саяне. В том сценарии, который мне предложила жизнь, своё я уже нашёл.
Вскоре показались Саянские горы. Мне представилось, что там, внизу, по воле Чингисхана остановился на ночёвку и застыл на все времена огромный табор; с высоты полёта скалистые островерхие вершины напоминали не то застывшие волны, не то серые кибитки кочевников, холодными ужами расползались от них реки, от которых выгибались к вершинам зелёные пологи тайги. Справа от линии полёта, у самого горизонта, я отыскал двугорбую вершину Мунку-Сардыка. К нему приближалась огромная грозовая туча; судя по всему, там, над Саянами, хлестал дождь.
Это там во сне я видел Жалму. Теперь её образ я возвращал на родину, пусть живёт там, где ей положено было обитать и не тревожить сны другим людям. Где-то в той же стороне, на степном аэродроме, в одиноком доме жил мой бывший командир Шувалов. Сколько сил в своё время мне пришлось приложить, чтобы сохранить этот аэродром. Его хотели застроить кемпингами для туристов, потом построить на нём пилораму, которая пилила бы лес для Китая. Перед отъездом в Москву, будучи командиром отдельной эскадрильи, я уговорил Шнелле взять аэродром на свой баланс. Тот согласился: расходов почти никаких, а место удобное, для богатых западных туристов — сущий рай. На место начальника я предложил Шувалова.
И эта просьба была удовлетворена. Теперь каждый день Шувалов открывал радиорубку и сообщал техническую годность и погоду на аэродроме, хотя видимость здесь была одна и та же — миллион на миллион. Кроме степных орлов и ворон, сюда уже давно никто не летал, и Шувалов, по сути, работая без зарплаты, используя деревянный домик аэропорта для личного хозяйства, продолжал держать кусок ровной степи в исправном состоянии. Летом у него останавливались богатые туристы, за которыми прилетал вертолёт, чтобы отвезти их в город. Услышав, что я лечу к нему в гости со съёмочной группой, Шувалов сказал, что примет нас в любую погоду.
— У нас здесь как раз намечается Сурхарбан. Так что приезжай — погуляем, — сказал он.
В аэропорту нас встретил Саня Корсаков. Разглядывая морщины в уголках глаз и похлопывая друг друга, мы обнялись. Он сообщил, что Саяна, оставив у Корсаковых своего младшего сына, с группой московских школьников уехала в верховье Иркута.
Мы забросили в «газик» свои вещи и через несколько минут уже мчались по Монгольскому тракту. По пути то и дело останавливались: сначала в Култуке, где купили копчёного омуля, потом у Быстрой; там, на берегу этой таёжной реки развели костёр и попили чаю. Лишь вечером наконец-то добрались до Ниловой пустыни, где теперь обитал Саня. Встретила нас симпатичная, лет сорока, бурятка. Я догадался, что это Санина жена. Рядом с ней улыбался мне Саянин Мишутка.
— Шура, — коротко и просто представил её Корсаков. — Моя жена. Саяна не стала брать сына на Иркут и оставила у нас. Рёву было!
Я подмигнул Мишутке и сказал, что возьмём его в горы снимать фильм о шаманах. Лицо у мальчишки тут же просияло, он подбежал ко мне, схватил сумку и понёс её в дом.
— Денис с мамой уехали, — сообщил он. — Они уже звонили мне по мобильному телефону.
У Шуры было типичное для этих мест широкое миловидное лицо и раскосые глаза. Я достал из рюкзака подарки: ребятишкам — московские сладости, жене — павловский платок, Сане — бинокль, серый комплект военной камуфлированной одежды, которую, я знал, мечтали иметь все охотники, и свою синюю лётную куртку. Она у меня без дела висела в шкафу. Саня не остался в долгу, тут же подарил мне медвежью шапку. Мыться нас он повёл в собственную баню, где вода была прямо из минерального источника. На ужин Шура Корсакова приготовила нам жаркое из дикой козы, которую Саня застрелил накануне, поставила на стол бруснику, грибы, холодец из губы сохатого, копчёного и солёного омуля, хариуса. И, конечно же, бурятские позы. На столе нетронутым стоял привезённый московский коньяк, все пили молочную водку — тарасун и приготовленную Саней рябиновую настойку. Я догадывался, что Корсаковым, как и всем ныне в России, жилось непросто, но они, ожидая меня с московскими гостями, накрыли стол с сибирским размахом.
