Сколько же она отвалила за такую работу? По ощущениям, подарочек тянул на солидную сумму в три или четыре сотни крон. Чутье подсказывало, что Ирма осталась верна себе и выбрала далеко не самую простую трость. В принципе, если потом окажется, что инспектор разгуливает по городу с аксессуаром какого-нибудь великого кронпринца или графа, то он совершенно не удивится. Так же как не удивится он и скрытому клинку в ручке.
Камаль еще раз проверил ручку, затем ухватился за дерево и попытался дернуть ее. Клинок выскочил из паза абсолютно бесшумно. В сталях он разбирался еще хуже, чем в дереве, но качество клинка оценил. Тонкое лезвие ощущалось практически невесомым. Инспектор повернул его на свет и смог рассмотреть тонкую гравировку в виде витиеватого узора. Работа выполнена невероятно искусно, так что теперь предполагаемая цена выросла чуть ли не втрое.
— М-да, — произнес Йона тихо, — предсказуемо, но приятно.
Воображение живо нарисовало, как он прогуливается по местам преступлений с таким вот подарком. Улыбка сама наползла на лицо. Второй мыслью следовала, разумеется, прикидка, сколько рук эта трость сменит после визита в Зверинец. Число, скорее всего, будет двузначным. Ну что же, для визита в императорскую канцелярию штучка у него самое то, но вот в быту она — еще одна мишень на затылке. С грустной улыбкой на губах Камаль убрал трость в тубус и положил в шкаф.
Вызов к императору в ближайшие дни у простого инспектора имперского сыска точно не планировался.
Что же, с одним делом он разобрался, теперь осталась работа. Пакет от Ирмы оказался весьма объемистым и тяжелым. Окажись он еще больше, можно было бы думать, что инспектору прислали бомбу килограмма на два. К счастью, он еще не настолько высоко забрался в полицейской вертикали власти, чтобы получать такие «серьезные подарки». Максимум — граната под днище машины.
Внутри пакета лежали рукописные заметки, несколько справок из других городов, выписки из церковных метрик. Все аккуратно сложено по стопкам и скреплено. Про себя Йона решил почитать в последнюю очередь. Не из врожденной скромности, а скорее из желания узнать про ребят. За четыре года войны взвод стал ему чуть ли не новой семьей, так что теперь хотелось узнать, так ли всем повезло, как он этого бы желал.
Рядовой Эрик Картер.
Буквально через полгода после списания на гражданку он принялся спасать тонущего на реке мальчика. Парнишку вытащил, вот только сам получил сильнейшую пневмонию. Согласно отчету сельского врача, он провел в тяжелейшей горячке двое суток, после чего умер, не приходя в сознание. Он так и не успел жениться, как и обзавестись детьми, так что похороны на себя взяла его община. В конце на листке рукой Ирмы было выведено: «Похоронен на кладбище в селе Огробен, участок 112-А».
Йона прикинул, что Эрику исполнилось тогда уже тридцать. Картер рассказывал, что когда император объявил мобилизацию, то он уезжал из дома почти что радостным. Как он сам про себя говорил, до этого он всегда отличался буйным нравом и готовностью подраться. Так что половина села тихо выдохнула, когда его посадили на подводу, едущую до ближайшего призывного пункта.
Это поначалу не вязалось с тихим и спокойным поведением щуплого коротышки, но в первой же атаке Картер с легкостью доказал правдивость своих слов. Йона сам видел, как тот несколькими короткими ударами приклада забил насмерть сразу двух солдат. Потом, когда взвод зачищал отбитые траншеи от гуттских трупов, этих двоих видели все, так что Эрик обрел весьма широкую славу как жесткий рукопашник.
Подумать только — пройти всю войну, чтобы помереть от простуды.
В горле у Камаля стоял ком. Вот уж кому не помешала бы абсолютная память, так это ему. Село Картера расположено не так уж далеко на юге, а он за восемь лет так и не навестил друга. Теперь уже поздно, хотя… Йона еще раз перечитал строчку с номером участка. Можно было и махнуть на денек или два — глянуть участок, да присмотреть.
Кто дальше там у Ирмы?
Ральф Долан — толстячок с вечно печальными глазами мастифа. Его папаша держал лавку в Растене, где продавал письменные принадлежности и прочие канцелярские принадлежности ручной работы. Начало войны Ральф встретил, только-только выпустившись из гимназии. Судя по его рассказам, его вечно тихая и меланхоличная мать едва не отправилась на тот свет, когда ее кровиночка пришла постриженная наголо и с приписным листом.
Отойдя от первого предынфарктного состояния, мамаша едва не получила второе, когда в одном из писем Ральфи обмолвился, что его направили вовсе не в штаб, а в самое что ни на есть пекло. И вот там, под давлением, маленький уголек по прозвищу Толстяк превратился в бриллиант. Парень, конечно, не стал образцовым солдатом по щелчку пальцев и порой оставался все такой же неженкой.
Но вот стрелял этот жирный очкастый тюфяк словно дьявол.
