– Отцу лучше, – ответил Хэрри. – Мама надеется, что он поправится.
– Слава богу! – с облегчением воскликнул Хозяин. – Держите его в тепле и ничем не тревожьте. Теперь о лошадях. Джек здесь, в тёплой конюшне, к концу этой, в крайнем случае к началу будущей недели придёт в прежнюю форму, и его можно будет вывести размять ноги. А вот молодой без работы скоро на стенку полезет, если можно так сказать, и тебе будет трудно с ним справиться, а когда его запрягут после этого, может произойти несчастный случай.
– Он уже и так бесится, – сказал Хэрри. – Я уж и овса ему даю совсем мало, но он такой горячий, не знаю просто, что с ним делать.
– Вот-вот, – подтвердил Грант. – Слушай, спроси у мамы, если она не возражает, я могу, пока всё уладится, брать его каждый день и давать ему поработать, а половину выручки буду отдавать ей, это поможет, по крайней мере, прокормить лошадей. У твоего отца, я знаю, есть сбережения, но лошади будут проедать все ваши деньги, и вы окажетесь на мели. Я приду за ответом в полдень.
И, не дожидаясь благодарности, Хозяин ушёл.
В полдень он вернулся и увидел Полли, которая пришла в конюшню вместе с Хэрри. Пылкого уже запрягли и вывели во двор.
Неделю или даже больше Грант брал его каждый день и, если Хэрри начинал благодарить и говорить о его доброте, смеялся и отвечал, что ему, можно сказать, повезло, потому что его собственным лошадям требовался отдых, которого им бы не видеть, если бы не этот случай.
Джерри уверенно шёл на поправку, но доктор заявил, что, если он хочет дожить до старости, извозом ему больше заниматься нельзя. Дети пытались угадать, что теперь будут делать родители, и размышляли, как бы им помочь.
Однажды Пылкого привели промокшим и очень грязным.
– На улицах страшная слякоть, – сказал Грант, – придётся тебе попотеть, чтобы вымыть и высушить его, сынок.
– Конечно, Хозяин Грант, – ответил Хэрри, – я всё сделаю как положено, вы же знаете, отец меня всему научил.
– Если бы всех мальчиков учили, как тебя! – воскликнул Хозяин.
Пока Хэрри губкой сдирал грязь с Пылкого, вошла Долли, загадочно глядя на брата.
– Хэрри, а кто живёт в Феарстоу? Маме пришло письмо из Феарстоу, она так обрадовалась и побежала с ним к папе, наверх.
– А ты разве не знаешь? Так называется местечко, где живёт миссис Фаулер – бывшая мамина хозяйка, ну, та самая дама, которую папа встретил прошлым летом и которая подарила нам с тобой по пять шиллингов.
– А, миссис Фаулер?.. Конечно, я всё про неё знаю. Интересно, что она пишет маме?
– Мама на прошлой неделе послала ей письмо, – сказал Хэрри. – Миссис Фаулер ведь сказала папе тогда, что, если он задумает оставить извозчичью работу, пусть даст ей знать. Интересно, что она пишет? Сбегай узнай, Долли.
Хэрри скрёб Пылкого щёткой – вжик, вжик, – как заправский конюх с постоялого двора.
Через несколько минут, пританцовывая, вернулась Долли.
– Ой, Хэрри, как здорово! Миссис Фаулер приглашает нас всех жить у неё. Там сейчас пустует домик, который нам как раз подойдёт, – с садом, курятником, яблонями и всем таким прочим. Её кучер уезжает весной, и она хочет взять папу на его место. Там вокруг живёт много хороших людей, и ты сможешь найти себе работу у кого-нибудь в саду, или в конюшне, или посыльным. А для меня есть хорошая школа. Мама плачет и смеётся, а папа выглядит таким счастливым!
– Это редкая удача, – сказал Хэрри. – И как раз вовремя, надо сказать. И папе, и маме будет хорошо. Но я не собираюсь становиться посыльным и носить штаны в обтяжку и курточку с блестящими пуговицами. Я стану конюхом или садовником.
Было решено переезжать в деревню, как только Джерри достаточно окрепнет, поэтому пролётку и лошадей следовало продать как можно скорее.
Меня это известие потрясло. Был я уже немолод, и в моём положении ждать улучшения участи не приходилось. С тех пор как покинул Биртуик, я никогда не был более счастлив, чем у Джерри, моего дорогого хозяина, но три года работы извозчичьей лошадью, даже при самых благоприятных условиях, не могут не сказаться: я не чувствовал себя больше тем конём, каким был когда-то.
Грант сразу же сказал, что купит Пылкого; были среди знакомых извозчиков и желающие купить меня, но Джерри сказал, что мне больше таскать пролётку нельзя, и Хозяин обещал подыскать для меня подходящее место.
Пришёл день расставания. Джерри ещё не разрешали вставать, и я так никогда и не увидел его больше после той новогодней ночи. Полли с детьми пришли попрощаться со мной.
– Бедный дружочек Джек! Дорогой мой Джек! Как бы мы хотели взять тебя с собой, – сказала Полли и, положив руку мне на гриву, поцеловала в шею.
Долли плакала и тоже целовала меня. Хэрри всё время гладил, но не проронил ни слова; однако вид у него был очень грустный. Потом меня повели на новое место.