Моя доброжелательница вынужденно повиновалась, а вещи одна за другой были частично водружены на крышу пролётки, частично – сложены рядом с кучером.
Наконец всё было готово, и, привычно рванув вожжи и стегнув меня кнутом, извозчик отъехал от вокзала. Груз был непосильным, а я с утра ничего не ел и не имел ни минуты отдыха, но, как всегда, выкладывался до конца, несмотря на обидную несправедливость и жестокость.
Я честно дотащил экипаж до Ладгейт-Хилл, но здесь окончательно выбился из сил. Я старался, как мог, идти дальше, а кучер беспрерывно дёргал вожжи и бил меня кнутом, но в какой-то момент – сам не знаю, как это случилось, – ноги у меня подкосились, и я грузно рухнул на бок. От неожиданности и тяжести падения мне показалось, что я испускаю дух. Я лежал совершенно неподвижно – у меня не было сил пошевелиться – и был уверен, что умираю. Вокруг меня поднялась суета, послышались громкие сердитые голоса, стали снимать багаж – но я всё воспринимал как во сне. Сочувственный ласковый голос произнёс: «Ах, бедная лошадка! Это мы виноваты!» Кто-то подошёл и ослабил мне уздечку, расстегнул постромки, рассупонил хомут. Кто-то сказал: «Он околел, больше не встанет». Потом я услышал, как полицейский отдавал распоряжения, но даже не открыл глаз, лишь время от времени судорожно втягивал воздух ноздрями.
Мне окатили голову холодной водой, влили в рот какое-то лекарство и чем-то накрыли. Не знаю, сколько я там пролежал, но через некоторое время почувствовал, что жизнь возвращается ко мне. Чья-то добрая рука похлопывала меня, и ласковый голос побуждал встать. После того как мне дали ещё какое-то лекарство, я напрягся и со второй или третьей попытки поднялся на ноги. Меня осторожно отвели в конюшню, расположенную неподалёку, поставили в стойло, обильно выстланное соломой, принесли тёплую болтушку, которую я с благодарностью съел.
К вечеру я пришёл в себя настолько, что меня препроводили в Скиннерову конюшню, где – на удивление – было сделано всё что нужно для удобства лошади. Утром вместе с ветеринаром в конюшню явился сам Скиннер. Внимательно осмотрев меня, врач сказал:
– Он не столько болен, сколько надорвался. Если дать ему с полгодика отдохнуть где-нибудь на выпасе, он снова сможет работать, но сейчас у него не осталось ни капли сил.
– Тогда ему место на живодёрне, – грубо пролаял Скиннер. – У меня нет лугов, чтобы нянчить там больных лошадей. Или он будет работать как положено – или незачем ему вообще небо коптить. Моё дело не терпит никаких сантиментов, я использую лошадей, пока они в состоянии таскать ноги, а потом отправляю к живодёру или куда-нибудь ещё в этом роде.
– Если бы он запалился, – сказал ветеринар, – его лучше было бы пристрелить сразу же, но этого нет. Дней через десять здесь неподалёку будут лошадиные торги. Если вы дадите ему это время отдохнуть и подкормите, вы сможете кое-что за него получить – во всяком случае, побольше, чем стоит просто его шкура.
В ответ на это Скиннер – весьма, впрочем, неохотно – распорядился, чтобы меня хорошо кормили и ухаживали за мной, и конюх, на моё счастье, выполнил распоряжение гораздо охотнее, чем хозяин его отдал. Десять дней полного покоя, обилие превосходного овса, сена и болтушки из отрубей с варёным льняным семенем сказались на моём состоянии благотворнейшим образом. Эти мешанки с льняным семенем были так вкусны, что я начал думать: не лучше ли и впрямь остаться живым, чем пойти на корм собакам?
На двенадцатый день после несчастного случая меня повели на торги, происходившие в нескольких милях от Лондона. Любая перемена в моей нынешней жизни была благотворна, поэтому я высоко держал голову и надеялся на лучшее.
На торгах меня, разумеется, поставили вместе со старыми, надорвавшимися лошадьми – увечными, запалёнными, дряхлыми. Некоторых было бы, ей-богу, милосерднее пристрелить.
Многие продавцы и покупатели выглядели не лучше несчастных животных. Были среди них бедные старики, пытавшиеся за несколько фунтов приобрести лошадь или пони, способного таскать небольшую тележку с дровами или углём. Были бедняки, мечтавшие получить хоть два-три фунта за выдохшееся животное, ибо необходимость пристрелить его нанесла бы хозяину больший урон. Некоторые выглядели так, словно нищета и тяжкая работа загубили их; но были и такие, для которых я с радостью потрудился бы, сколько позволил бы остаток сил: бедные и жалкие на вид, но добрые и человечные. Их голоса внушали доверие.
Один старичок с семенящей походкой и я сразу же понравились друг другу, но я оказался недостаточно силён. Мне было очень тревожно.