И, надо отдать ему должное, он немного ослабил мне узду, а на подъёмах и вовсе её отпускал. Но нагружать меня продолжали нещадно. Добрая пища и хороший отдых способны восстановить силы любой лошади, даже если она очень много работает, но перегрузки ни для одной не проходят бесследно, и я стал так стремительно сдавать, что вместо меня купили более молодую лошадь.
Должен упомянуть ещё об одной неприятности, с которой столкнулся в то время. Я и прежде слышал о ней от других лошадей, но сам ничего подобного не испытывал: речь идёт о плохом освещении. Лишь в самом конце конюшни светилось одно маленькое окошко, поэтому в ней всегда было темно.
Помимо того что это действовало на меня угнетающе, это ещё и ослабляло зрение. Когда меня выводили из конюшни, от яркого дневного света сразу же начинали болеть глаза. Несколько раз я спотыкался на пороге и с трудом различал дорогу.
Думаю, останься я там подольше, я бы начал слепнуть, а это было бы страшным несчастьем: люди говорили, что лучше ездить на слепой, чем на подслеповатой лошади, потому что из-за плохого зрения лошади становятся пугливыми. Однако эта беда меня миновала, так как я был продан владельцу большой извозчичьей конюшни.
Этого хозяина я не забуду до конца дней своих; у него были чёрные глаза, нос крючком, во рту полно зубов – как у бульдога, а голос хриплый и скрипучий, словно звук тележных колёс, катящихся по гравию. Звали его Николас Скиннер, и, похоже, это был тот самый человек, на которого работал Убогий Сэм.
Говорят, увидеть – значит поверить. Я бы сказал, испытать – значит поверить. Сколько ни повидал я на своём веку, никогда бы не подумал, что извозчичья лошадь может угодить в такую бездну страданий. У Скиннера и экипажи, и извозчики имели весьма сомнительную репутацию; сам он сурово обращался с людьми, а люди сурово обходились с лошадьми. У нас не было выходных, а на дворе между тем стояло жаркое лето.
Нередко воскресным утром компания гуляк – четверо внутри, один рядом с кучером – нанимала пролётку на весь день, и я вёз их за десять-пятнадцать миль от города на природу, а потом обратно. Ни одному из них самому никогда и в голову не приходило сойти на подъёме, каким бы он ни был крутым и сколь ни было бы жарко, если только кучер не выражал опасения, что я не сдюжу. В конце такого дня я бывал так измучен и возбуждён, что не мог даже есть. Как мечтал я тогда о вкусной болтушке из отрубей с селитрой, которой Джерри кормил нас по воскресеньям в жаркую погоду: после неё становилось так спокойно и уютно. А потом он давал нам отдохнуть две ночи и полный воскресный день, так что к утру понедельника мы чувствовали себя снова полными сил, словно молодые жеребцы. Здесь же мы отдыха не знали вовсе, и кучер мой отличался такой же жестокостью, как хозяин. На конце его страшного кнута была приделана какая-то острая штука, которая раздирала кожу до крови, а иногда он бил меня по животу или неожиданно хлестал по голове. От подобных унижений сердце моё разрывалось на части, но я честно работал и никогда не отлынивал, тем более что, как сказала мне в ту нашу встречу Джинджер, это было бесполезно – человек всё равно сильнее.
Жизнь казалась мне теперь такой беспросветной, что, как и Джинджер, я мечтал упасть на дороге и умереть, чтобы не знать больше горьких мучений. И однажды мечта моя едва не сбылась.
Меня пригнали в тот день на стоянку в восемь утра, и я уже хорошо наработался, когда пришлось ехать на вокзал. Там как раз ожидалось прибытие поезда, и, высадив пассажиров, мой кучер пристроился в очередь за последней пролёткой в надежде подцепить кого-нибудь, чтобы не ехать обратно порожняком. Поезд пришёл переполненный, и, когда все стоявшие впереди экипажи были заняты, настала наша очередь.
Пассажиров было четверо – шумный развязный господин с дамой, маленький мальчик, молоденькая девушка – и куча багажа. Дама с мальчиком сразу села в пролётку, мужчина руководил погрузкой чемоданов, а девушка подошла ко мне.
– Папа, – сказала она, – этот бедный конь не увезёт всех нас, да ещё и уйму наших вещей, ведь нам далеко ехать: посмотри, какой он слабый и измученный.
– О, с ним всё в порядке, барышня, – воскликнул мой кучер, – он сильный!
Носильщик, грузивший неподъёмные ящики, предложил пассажиру, поскольку у него столько тяжёлых вещей, взять второй экипаж.
– Довезёт нас ваша лошадь или нет? – спросил тот у кучера.
– Конечно, довезёт, ваша милость, он ещё и не такую тяжесть довезёт. Носильщик, грузи ящики. – И кучер помог забросить наверх такой тяжёлый тюк, что я почувствовал, как осели рессоры.
– Папа, папа, возьми ещё одного извозчика, – взмолилась девушка. – Так нельзя, это бесчеловечно!
– Ерунда, Грейс, залезай поскорее в пролётку и не поднимай шума: хорошенькое дело, если деловому человеку придётся обследовать каждую лошадь, прежде чем нанять экипаж! Кучер знает своё дело – давай залезай и придержи язык!