Я юркнул в жалюзийную дверь, как спасающийся от преследования кролик в нору, и, стоя на крохотной платформе, в отчаянии огляделся по сторонам. Наверх к мойщикам окон или вниз к электрикам? Не прошло и секунды, как я сообразил: туда мне нельзя. По крайней мере, с выведенной из строя рукой нет никакой надежды преодолеть эти лестницы до того момента, когда в эту дверь войдет Энрике и спокойно меня подстрелит.
Футах в шести от платформы шла одна из гигантских балок, протянувшихся во всю ширь вокзальной крыши. В глубине души я понимал: остановись я хоть на мгновение и подумай, я бы предпочел сразиться с Энрике на этой площадке, с оружием или без. Но подумать я не успел. Нырнул под служащую ограждением цепь и прыгнул над пропастью глубиной в шестьдесят футов.
Здоровая нога приземлилась четко на перекладину, больная же подвела и соскользнула по толстому слою сажи от паровозов, оседавшей здесь десятилетиями. Падая, я больно ударился голенью о металлическую кромку, ухватился за балку левой рукой и несколько неприятных секунд покачивался над поплывшей перед глазами бездной огромного пустого зала. Постепенно колебания прекратились: у меня получилось – я не полетел вниз. Пока не полетел.
Я осторожно встал на ноги. Не пополз на карачках вдоль балки, не стал медленно красться, удерживая равновесие с помощью расставленных в стороны рук, а просто опустил голову и побежал. Балка шириной не более девяти дюймов была вся покрыта этим опасным слоем сажи, а два ряда заклепок по всей ее длине представляли смертельную опасность, стоило лишь подошве попасть на гладкую выпуклую головку. Но я побежал и за несколько секунд преодолел семьдесят футов до массивной центральной стойки, уходящей в темную высь. Я обхватил ее руками, лихо крутанулся на другую сторону и посмотрел в том направлении, откуда пришел.
Энрике стоял на платформе у жалюзийной двери, вытянув вперед руку с оружием и целясь в меня, но в тот миг, когда мы с ним встретились взглядами, стрелять было уже поздно – я успел спрятаться за стойкой.
Он опустил пистолет и в замешательстве покрутил головой по сторонам. Я стоял, вцепившись в стойку, боль понемногу отпускала правую руку, и, пока Энрике определялся с дальнейшими действиями, я проклинал себя за глупость: как же я не сообразил обернуться и посмотреть назад, взбираясь по пожарной лестнице… Должно быть, при обходе выставленных постов глухонемой обнаружил под ней лежащего без сознания сообщника и сделал верные выводы.
Наконец Энрике принял решение. Идея перепрыгнуть с платформы сразу на балку ему не приглянулась, и я прекрасно его понимал. По металлической лестнице он вскарабкался на мостки для мойщиков окон, занял позицию ровно над балкой, на которой стоял я, перелез через перила и повис на руках. Когда его ноги оказались в нескольких дюймах от поверхности балки, он спрыгнул, восстановил равновесие, опершись в стену ладонями, осторожно развернулся, вытянул руки в стороны, как канатоходец, и пошел ко мне. Я не стал его ждать, развернулся и двинулся дальше.
Далеко я не ушел, оставшийся отрезок пути оказался короток. Балка тянулась до противоположной стены главного зала станции, где уходила в закоптелую кирпичную кладку. Удобной платформы в том месте не было, рабочих мостков тоже. Просто балка, исчезающая в стене. И пропасть в шестьдесят футов глубиной, на дне которой тускло поблескивали рельсы и гидроамортизаторы. Только я, перекладина и глухая стена. Это конец, выхода нет. Я повернулся и приготовился умирать.
Энрике добрался до центральной стойки, благополучно ее обогнул, прошел еще немного и замер в пятидесяти футах от меня. Во мраке сверкнули белые зубы – он улыбнулся, увидев, что я в ловушке и полностью в его власти. Наверное, это был один из лучших моментов в жизни безумца.
Он вновь стал продвигаться, понемногу сокращая расстояние. Остановился в двадцати футах, наклонился, опустил руки на балку, сел и сцепил снизу ноги, чтобы не упасть. На нем был весьма добротный костюм из итальянской рогожки, которому вряд ли пошла на пользу вся эта копоть, но ему, похоже, было все равно. Он поднял пистолет обеими руками и направил дуло мне в живот.
Я ничего не мог поделать. Заложил руки назад, оперся спиной о стену и замер, тщетно пытаясь сосредоточиться перед выстрелом. Смотрел на его руки и представлял, как побелели от напряжения пальцы. Сам того не желая, содрогнулся и закрыл глаза, всего на пару мгновений. Когда я снова их открыл, он опустил руку с оружием на балку и ухмылялся, глядя на меня.
