Такого откровенного садизма и чудовищного жестокосердия я еще не встречал. Впрочем, этого следовало ожидать. Свирепый психопат, который засунул в глотку Клэндону конфету с цианидом, задушил Макдональда, не спеша затягивая веревку у него на шее, в кашу раздробил затылок миссис Турпин, замучил до смерти Истона Дерри и в придачу переломал ребра мне, – такое чудовище не упустит возможности получить изысканное удовольствие, наблюдая за медленной и мучительной смертью, даже если предсмертная агония будет вызвана не физической болью, а всепоглощающим страхом. Я хорошо представлял себе эти стеклянные глаза с неукротимой жаждой видеть страдания другого человека, я почти визуализировал искривившийся в зверином оскале рот. Он был кошкой, я – мышью, и он был намерен развлекаться до последней капли удовольствия от своей ужасной игры. Потом, увы, он все же будет вынужден выстрелить, но напоследок с радостью понаблюдает за тем, как упадет и разобьется о бетон и сталь мое тело.
Мне было очень страшно. Я отнюдь не герой, не умею храбро смотреть в лицо неминуемой смерти и не верю, что на это способен кто-либо другой. От ужаса я едва мог пошевелиться, и этот физический ступор перекинулся на психику, однако постепенно оцепенение тела и разума прошло и сменилось внезапно хлынувшим теплым потоком чистого гнева, злости за то, что моя собственная жизнь и судьба Мэри зависели от прихоти этого недочеловека.
В этот миг я вспомнил, что у меня есть нож.
Пальцы правой руки все еще болели, но уже двигались. Я медленно свел руки за спиной, дотянулся до левого рукава и схватил рукоятку ножа. Энрике вновь взял пистолет и, по-звериному ощерившись, направил дуло мне в голову, а я тем временем продолжал понемногу вытягивать нож. Глухонемой не спешил убивать меня, желая получить как можно больше удовольствия от игры, прежде чем ему наскучит и он поставит на мне жирный крест, нажав на спусковой крючок.
Энрике вновь опустил пистолет, покрепче сцепил щиколотки под балкой, левой рукой залез в карман куртки и выудил оттуда пачку сигарет и спички. Он улыбался во весь рот, этот сумасшедший, достигший апогея, кульминационной точки изощренной пытки, этот убийца, позволивший себе роскошь наслаждаться моментом, пока дрожащая от неизвестности жертва ожидает неминуемой смерти. И все это он срежиссировал лично.
Он взял сигарету в рот и, не выпуская из правой руки пистолета, склонил голову, чтобы прикурить. Спичка вспыхнула и ослепила его на долю секунды.
Отразив слабый свет, блеснула сталь. Энрике захрипел – лезвие вошло в основание шеи по рукоять. Он резко дернулся, выгнул назад спину, словно по стальной балке пустили сильный электрический разряд. Пистолет выпал из руки, описав длинную замысловатую дугу, и летел вниз целую вечность, а я никак не мог отвести взгляд. Как он приземлился, я не видел, зато видел искры от удара о стальные рельсы.
Я вновь повернулся к Энрике. Он выпрямил спину, слегка качнулся вперед и в недоумении таращился на меня. Затем поднял правую руку и выдернул нож, хлещущая из шеи кровь моментально окрасила рубашку на груди в алый цвет. Лицо глухонемого исказил предсмертный оскал. Он поднял и завел за плечо правую руку. Клинок больше не блестел в свете ламп. Энрике сделал попытку замахнуться для броска, но на темном, свирепом лице вдруг проступила усталость, нож выскользнул из ослабевшей руки, улетел вниз и с грохотом упал на бетонный пол. Глаза закрылись, он повалился вбок и повис на балке, удерживаемый сцепленными в щиколотках ногами. Сколько он провисел, я так и не смог потом сказать. Мне показалось, очень долго. Наконец, словно в странном замедленном видеоряде, ноги расцепились, и он пропал из виду. Я не смотрел, как он падал, просто не мог смотреть. Но когда все-таки взглянул вниз, то увидел далеко внизу его искалеченное тело, безвольно повисшее на гигантском гидроамортизаторе. Где бы сейчас ни находилась душа Энрике, я все-таки не желал ей встретиться с призраками убиенных им жертв. Внезапно почувствовал некое напряжение в мускулатуре щек: я улыбался, разглядывая труп. Хотя мне было совсем не до улыбок.
Дрожа всем телом, как бьющийся в ознобе старик, я пополз на четвереньках назад к двери. Думаю, этот путь я преодолевал довольно долго, и до сих пор не пойму, как мне удалось совершить шестифутовый прыжок с балки обратно на платформу, хотя теперь, ухватившись за цепь ограждения, проделать это было проще. Через жалюзийную дверь я вернулся на пожарную лестницу и практически рухнул без сил на площадку. Никогда еще загазованный воздух ночного Лондона не был так упоительно сладок.
Не знаю, сколько я там пролежал. Не помню, в сознании я был или нет. Вряд ли прошло много времени, потому что, когда я взглянул на часы, было только без десяти четыре.
