В итоге Александр тяжело рухнул на каменный пол и распластался на нем, прикрывая руками голову и тем защищаясь от скачущих вокруг обломков, которые, не унимаясь, били по нему еще несколько долгих секунд. Еще столько же времени юноша провел в оцепенении, ничего не соображая, а затем шатко поднялся – сперва на четвереньки, а затем на ноги. Один взгляд на неумолимо сужавшееся полукольцо из пяти решительно настроенных мужчин с ножами в руке придал его сознанию утраченную остроту. Только теперь с его лица исчез оскал затравленного гончими зверя: Александр уже испытал все выпавшие на его долю ужасы и оставил их позади. Теперь он без боязни мог взглянуть в лицо неминуемой смерти, поскольку бояться было больше нечего. И спокойно стоял, ожидая ее прихода.
Согнувшись, Черда уложил последний обломок известняка на верхушку возникшего у подножия осыпи невысокого кургана, выпрямился, оглядел результаты их общей работы, с видимым удовлетворением кивнул. Короткий жест ладонью – и остальные, подчиняясь немому указанию, поспешно вышли из камеры. Напоследок Черда вновь окинул взглядом продолговатую каменную насыпь и, еще раз кивнув самому себе, последовал за ними.
Ступив из передней камеры штольни под заливавшее Альпы нестерпимо яркое лунное сияние, Черда поманил к себе сына, который тут же замедлил шаг, позволяя остальным уйти далеко вперед.
– Что скажешь теперь, Ференц? Среди нас еще найдутся стукачи? – негромко спросил Черда.
– Даже не знаю, – пожал плечами Ференц. – Йозефу и Паули я не особо доверяю. Но как знать наверняка?
– Ты ведь приглядишь за ними, Ференц, правда? Как ты следил за беднягой Александром? – перекрестился Черда. – Упокой, Господи, душу его…
– Гляжу в оба, отец, – кивнул Ференц, этим кратким ответом словно бы подводя итог: тема чересчур тривиальна, чтобы обсуждать подробности. – До отеля не больше часа пути. Как думаешь, много мы нынче заработаем?
– Кому есть дело до мелких подачек, которые швыряют нам погрязшие в праздности глупые богатеи? Наш благодетель не живет в том треклятом отеле, но мы уже целое поколение заезжаем туда и обязаны поступать так впредь, – тяжело вздохнул Черда. – Всего важнее внешнее впечатление, Ференц. Никогда не забывай, сынок: все дело в наружности.
– Да, отец, – почтительно кивнул Ференц и поспешил убрать свой нож с глаз долой.
Двигаясь с особой осторожностью, оставшиеся незамеченными пятеро цыган вернулись в лагерь и расселись на произвольной дистанции друг от друга за спинами у остального табора, по-прежнему завороженного печалями и радостями былых времен, – как раз когда громкость и темп скрипичной пьесы достигли крещендо. Угли в жаровнях почти догорели; их тусклое розоватое мерцание было едва различимо в лунном свете. Музыка оборвалась – на резком, сложном и волнующем душу аккорде, – а скрипачи склонились в низком поклоне. Публика выразила им свое признание восторженными криками и аплодисментами, причем Черда хлопал в ладоши усерднее прочих, будто оказавшись в Карнеги-холле сразу по окончании блистательного концерта Хейфеца[26]. Но, даже воздавая хвалу мастерству скрипачей, он то и дело отводил глаза от музыкантов, от слушавших их людей и от фургонов табора, чтобы упереть косой взгляд в изрытые темными провалами известковые утесы, где одна из старых штолен совсем недавно превратилась в могилу.
«Никакие другие руины в Европе не внушают столь глубокого суеверного ужаса, как щербатые, словно вырубленные гигантским топором скальные вершины Ле-Бо, увенчанные обвалившимися, угрюмыми остатками древней крепости», – уверяет путеводитель по окрестностям. И добавляет: «Спустя столетия после своей кончины Ле-Бо предстает разоренной гробницей, вселяющим страх и все же впечатляющим памятником средневековому городу, который жил грубо и погиб в мучениях: смотреть на Ле-Бо – то же, что и созерцать лик самой смерти, навеки запечатленный в камне».
Намек предельно ясен, хотя, возможно, здесь путеводитель хватил через край, ведь все путеводители так или иначе склонны к гиперболам. Типичному неискушенному туристу не составит труда сделать правильный вывод: не стоит прыгать от радости, когда какой-нибудь богатый дядюшка отпишет ему в своем завещании такую недвижимость. Бесспорно, это самое мрачное, бесплодное и отталкивающее собрание уродливых обломков каменной кладки во всей Западной Европе, устрашающий своей полнотой разгром, учиненный отрядом подрывников XVII столетия, которому потребовался месяц и, одному богу ведомо, сколько тонн пороха, чтобы довести Ле-Бо до нынешнего прискорбного состояния. С равным успехом можно поверить, что результат был достигнут за пару секунд при помощи взрыва атомной бомбы: уничтожение старой крепости было таким же тотальным. Впрочем, наверху еще теплилась жизнь – люди жили там, работали и умирали.
