Глаза его не знали покоя. Изредка Черда поглядывал на своих сотоварищей-цыган, и то лишь вскользь, с ленцой и снисходительностью. Куда чаще взгляд его был устремлен на Альпы, на их грозные вершины, угрюмо дремавшие в бледном свете луны под беззвездным небом, но по большей части Черда перемещал взгляд то влево, то вправо – вдоль цепочки припаркованных фургонов. Когда его глаза перестали блуждать вокруг, привычное спокойствие лица даже не дрогнуло. Цыган неторопливо поднялся, сошел со ступеней фургона, вонзил окурок своей сигары в дорожную пыль и, бесшумно ступая, двинулся в самый конец замершего на обочине каравана.
Там, скрытый тенями, его ждал юноша – точная копия самого Черды, исполненная в уменьшенном масштабе. Молодой человек не отличался тем же ростом и той же шириной плеч, хотя узнаваемый ястребиный нос на смуглом лице не оставлял сомнений: юноша просто не мог оказаться никем другим, кроме родного сына цыганского вожака. Явно не склонный к излишним движениям и разговорам, Черда вопросительно выгнул бровь; кивнув, сын вывел его на середину пыльной дороги, указал чуть в сторону и сверху вниз рубанул воздух ладонью.
Менее чем в пятидесяти ярдах от них высился почти вертикальный утес белого известняка: эта скала была приметной и отличалась от любых других, потому что у ее основания зияли вырубленные руками человека огромные прямоугольные проемы, ведшие в непроницаемую тьму, – никакой причуде природы не по силам воспроизвести такую четкую геометрию. Один из проемов был особенно большим: высотой футов сорок и нисколько не меньше в ширину.
Черда коротко кивнул сыну и, повернув голову вправо, оглядел уходящую вдаль дорогу. Там, куда он смотрел, из теней вынырнула неясная фигура и подняла руку в знак приветствия. Ответив тем же, Черда вытянул палец по направлению к дырам в известняковом утесе. Никакого отклика не последовало, да тот и не требовался: темная фигура тут же исчезла – нырнув прямо в скалу, по всей видимости. Повернувшись влево, Черда отыскал в тени еще одного человека, повторил свой жест, принял протянутый сыном фонарик и быстрым бесшумным шагом направился к гигантскому проходу в отвесной скале. Пока они шли, в лунном свете тускло светились длинные и тонкие, слегка загнутые на концах лезвия ножей, которые оба держали в руках. Ныряя в черный прямоугольник проема, отец с сыном все еще отчетливо слышали скрипачей у жаровен: те успели сменить настроение и ритмический рисунок мелодии, обретшей свойственные цыганским танцам бодрость и задор.
Сразу за входом штольня расширялась и уходила вверх, уподобляя нутро скалы величественным сводам кафедрального собора или древней гробницы. Когда Черда и его сын включили фонарики, даже их яркие лучи не сумели дотянуться до самых дальних закутков грандиозной рукотворной пещеры, а она была именно рукотворной: на стенах сохранились продольные и вертикальные рубцы в тех местах, где из поколения в поколение провансальцы высекали каменные блоки, необходимые для возведения зданий.
Пол этого пещерного зала, который вопреки своим огромным размерам мог считаться не более чем передней, пестрел прямоугольными провалами, некоторые из которых были достаточно велики, чтобы вместить автомобиль; другим хватило бы ширины и глубины, чтобы поглотить целый дом. Кое-где по сторонам высились кучи обломков известняка, но в остальном пол выглядел так, словно совсем недавно его начисто вымели. Справа и слева от входа в пещеру темнели еще два высоких проема, ведшие еще дальше в глубину скалы. Зловещее место, беспросветное в своей враждебности, внушающее тревогу и пропахшее смертью. Впрочем, Черду и его сына угрожающая обстановка старых штолен, по-видимому, ничуть не смущала; храня полнейшую невозмутимость, они повернулись и уверенно зашагали к проему справа от входа.
Глубоко в сердце скального лабиринта чья-то невысокая фигура, едва различимая в бледном свете луны, лившемся сквозь трещину наверху, замерла, вжав спину в известняк и крепко вцепившись в холодные камни стены растопыренными пальцами: классическая поза застывшего на месте беглеца. Молодой человек, не старше двадцати лет, одетый в темные брюки и белую рубашку. На шее – серебряное распятие на тонкой серебряной цепочке. Распятие поднималось и опускалось, поднималось и опускалось с размеренностью метронома, пока измученные легкие с тихим свистом втягивали и выталкивали воздух из горла, тщетно стремясь удовлетворить жгучую потребность тела в кислороде. За растянутыми в гримасе ужаса губами белели зубы; со стороны гримаса могла сойти за широкую улыбку, но сходство исчезало при взгляде на лицо: ноздри раздуты, широко раскрытые темные глаза хранят неподвижность, а покрытый испариной лоб блестит, точно смазанный глицерином. То было лицо юноши, чьи плечи оседлали сразу два демона: его организм дошел до предела физических сил, а осознание неизбежности смерти смешало прочие мысли, вызвав неодолимый приступ паники, способный любого столкнуть в бездну безумия.
