– Уж больно стихия разгулялась, Белая Рука. Мы толком ничего и не видели. Ночь была полна снега, как ты выразился, да еще разразилась буря. Мы решили…
– Буря разразилась у вас в головах, а снег появился из бутылки огненной воды. Я чуял ее запах. Поэтому двух часовых вы не убили, и солдаты получили время подняться по тревоге. Мало времени, Кэлхун, но все же достаточно, чтобы полегло пятнадцать моих лучших воинов. Огненная вода! Бурбон! И бледнолицые лучше краснокожих!
– Погоди, Белая Рука. Понимаешь…
– Я все понимаю. Я понимаю, что ты заботишься только о себе и своих друзьях, которые плохие люди. Ты не заботишься о пайютах. После захвата форта мы день и ночь ехали, чтобы уничтожить мост через Анитобу. И мы сделали это. А теперь ты просишь нас ехать опять.
Все более нервничая, Кэлхун не оставлял попыток умиротворить вождя:
– Это еще неточно, Белая Рука! Просто необходимо не допустить, чтобы сюда прибыли солдаты. Ты же сам знаешь!
– Быть может, я потеряю еще людей. Почти наверняка потеряю. Может, даже много людей. Но не ради тебя, Кэлхун, не ради твоего мерзкого бурбона, но за то, что они сделали с моим народом. Армия бледнолицых – мои враги, и будут оставаться ими, пока Белая Рука жив. Но они тоже храбрые и умелые воины. И если они узнают, что на них напал Белая Рука и пайюты, то не успокоятся, пока не выследят нас и не перебьют всех до одного. И я говорю, что цена слишком высока, Зепп Кэлхун.
– А если не останется белых рассказать, что произошло? – Чуть выждав, чтобы мысль дошла до вождя, головорез вкрадчиво добавил: – Награда-то еще выше!
После продолжительного молчания Белая Рука несколько раз кивнул:
– Награда еще выше.
Вот уже пятнадцать минут эшелон тяжело карабкался по перевалу Висельника, и Марика стояла перед окном салона и смотрела на окружающий пейзаж, совершенно позабыв и про шестерых мужчин, расположившихся у нее за спиной, и про ледяной холод стекла, к которому прислонялась лбом. Ни к кому конкретно не обращаясь, она воскликнула:
– Какая сказочная красота!
Едва ли ее можно было упрекнуть в несдержанности. Метель закончилась, и взору Марики предстал крутой поворот железнодорожного пути длиной две мили, который тянулся вниз сообразно захватывающим очертаниям рельефа заснеженной долины в обрамлении соснового бора, пока не достигал паутинного моста через ущелье у ее подножия. Как это нередко бывает после снегопада, все различалось со сверхъестественной ясностью.
Клермонта, чьи мысли были заняты куда более неотложными и тягостными проблемами, окружающие красоты не интересовали.
– Добились чего-нибудь своими расспросами, маршал? – поинтересовался он.
– Нет, сэр. – Удрученности Пирс не выказывал, поскольку испытывать или же выражать подобную эмоцию было не в его характере, однако и энтузиазма на его лице определенно не читалось. – Никто ничего не знает, никто ничего не видел, никто ничего не делал, никто ничего не слышал, и даже никто никого не подозревает. Нет, сэр, я однозначно ничего не добился.
– Ах, не стоит унывать, маршал, – принялся ободрять его Дикин. – Ведь поможет каждое маленькое исключение, не так ли? Вот я, например, был связан, так что это не мог быть я. Следовательно, у вас остается всего-навсего восемьдесят с чем-то подозреваемых. Для человека с такой…
Громкий резкий звук, подобный выстрелу, оборвал его на полуслове.
– Во имя Господа, что это было? – тоном человека, постигшего, что неминуемый рок уже не близится, но настал, спросил привставший с места Клермонт.
А в следующее мгновение, надо полагать, у него уже не оставалось ни малейших сомнений в безошибочности поставленного диагноза, поскольку Марика пронзительно закричала:
– Нет! Нет! Нет!
Кроме полковника, маршала и Дикина, в салоне находились и трое остальных мужчин: О’Брайен, губернатор и преподобный Пибоди. Уже через пару секунд даже самый медлительный из них вскочил и добежал до ближайшего окна на стороне вагона, откуда любовалась горным пейзажем Марика. Лица шестерых отражали, если только кто-то из них, конечно же, не притворялся, все то ошеломление, потрясение и ужас, что прозвучали в крике Марики.
Последние три вагона – два солдатских и тормозной – оторвались от состава и уже довольно быстро скатывались назад по длинному и крутому склону перевала Висельника. Стремительно увеличивающееся расстояние между первым солдатским вагоном и вторым вагоном для лошадей свидетельствовало, насколько быстро ускорялись три оторвавшихся вагона.
– Ради бога, прыгайте! – вскричал Дикин. – Прыгайте немедленно! Пока не поздно!
Никто, однако, так и не выпрыгнул.
Средний вагон из трех оторвавшихся – второй солдатский, в котором размещался сержант Беллью, – уже начинал раскачиваться и грохотать самым угрожающим образом. Перестук колес по стыкам рельсов с каждой секундой все учащался, и, поскольку рельсы крепились к шпалам костылями, а не болтами, все более возрастала опасность, что расшатаются и пути на насыпи.
