Банлон открыл дроссель. Проскальзывая, колеса завертелись на обледенелых рельсах, из трубы повалили густые клубы дыма. Натужное пыхтение паровоза усилилось, но затем резко стихло, стоило колесам войти в сцепление, и тогда состав медленно покатил вперед. Держась за поручень, Дикин высунулся наружу и посмотрел в сторону хвоста поезда. В снежной темноте сказать наверняка было нельзя – вполне могло разыграться воображение, – но ему показалось, что между грузовым и первым вагоном для лошадей образовалась небольшая брешь. Полминуты спустя, когда железнодорожный путь изогнулся в пологом повороте и наблюдать за хвостовой частью стало много проще, Дикин уже был уверен, что воображение ни при чем. Быстро растворяющиеся в темноте призрачные пятна двух вагонов с лошадьми, которые от состава теперь отделяло двести-триста ярдов, оставались совершенно неподвижными.
Он выпрямился. И хотя на первый взгляд его лицо могло показаться обычным, непроницаемым, на нем, пожалуй, можно было заметить легкое выражение удовлетворения. Повернув дверную ручку, он вошел в салон. Губернатор, Клермонт, Пирс и О’Брайен со стаканами в руках расположились плотным кружком вокруг печки, Марика же, чуть в сторонке и без напитка, сидела с чинно сложенными на коленях руками. Все присутствующие одновременно подняли на Дикина взгляд, и майор ткнул пальцем в направлении хвоста поезда:
– Еда на кухне.
– А где я сплю этой ночью?
– Тебе не помешает научиться говорить спасибо.
– Что-то не припомню, чтобы кто-нибудь сказал мне спасибо за те семь часов, что я провел в этой чертовой кабине. Где я сплю?
– Здесь, – ответил полковник. – На одном из диванов.
– Что? Рядом с винным шкафом? – Он направился к двери.
– Дикин, – обратился к нему Клермонт, – ты там долго пробыл. Столько изначально не предполагалось. Замерз?
– Выжил кое-как.
Полковник взглянул на Фэрчайлда, и тот после некоторых колебаний кивнул. Клермонт достал из винного шкафа за спиной бутылку бурбона и протянул ее Дикину, который взял ее едва ли с неохотой.
– Как сказала мисс Фэрчайлд, – добавил полковник, – ты невиновен, пока не доказано обратное. Если понимаешь, о чем я. Согрейся немного, Дикин.
– Спасибо, полковник. Я это ценю.
Когда Дикин снова двинулся к двери в коридор, Марика подняла на него взгляд, и ее губы слегка изогнулись в улыбке. Однако он равнодушно прошел мимо, и ее лицо приняло такое же бесстрастное выражение, как и его собственное.
Каким-то чудом все трое мужчин ухитрились втиснуться в кухоньку. Карлос и Генри с благодарностью налегли на принесенную Джоном бутылку, в то время как сам он набросился на еду, впечатляющую количеством, но в плане качества вызывающую определенные сомнения. По вполне понятным причинам на этот раз блеснуть своим кулинарным талантом у повара не получилось. Покончив с содержимым тарелки, Дикин осушил свой стакан.
Карлос виновато произнес:
– Прошу прощения, мистер Дикин. Боюсь, сэр, в духовке оно стало немного жестким.
Дикин не стал уточнять, что за «оно».
– Вполне неплохо получилась, как раз то, что было нужно. – Он зевнул. – И я знаю, что мне нужно сейчас. – Дикин взял было бутылку, но тут же поставил ее обратно на стол. – Вообще-то, по части спиртного я не очень. Думаю, парни, вы в состоянии позаботиться о ней за меня?
– Мы постараемся, мистер Дикин, – просиял Карлос. – Само собой, постараемся.
Джон отправился назад в салон. Когда он вошел, губернатор, Клермонт, О’Брайен и Пирс как раз расходились по своим купе – Марика удалилась раньше, – но никто из них даже не взглянул на него и уж тем более не сподобился что-либо сказать. Дикин, со своей стороны, тоже их проигнорировал. Подбросив дров в печку, он растянулся на диване возле передней стены, затем достал карманные часы. Они показывали час ночи.
– Час ночи, – сверился с часами Зепп Кэлхун. – Вернешься к рассвету?
– Вернусь к рассвету. – Белая Рука спустился по ступенькам комендатуры к своим соплеменникам, собравшимся на территории форта.
Все индейцы, человек пятьдесят, были верхом, и разыгравшаяся метель засыпала снегом и всадников, и лошадей. Вождь запрыгнул в седло и церемонно поднял руку в прощании, Кэлхун в ответ вскинул свою. Белая Рука развернул лошадь и пустил ее галопом к воротам крепости. Пятьдесят воинов устремились за ним.
Дикин пошевелился, проснулся, сел на краю дивана и посмотрел на часы. Четыре утра. Он поднялся и тихонько двинулся по коридору мимо купе губернатора и Марики. За столовой он вышел на заднюю площадку вагона, с которой перебрался на следующую. Подкравшись к дверному окошку, заглянул внутрь второго вагона.
В каких-то пяти футах от него из кухоньки в коридор торчала пара тощих ног. Конечности однозначно принадлежали Генри. Прямо у Дикина на глазах стюард выпрямил ноги, а затем вновь их скрестил. Генри, несомненно, бодрствовал.
