Даже особо не стараясь скрываться – видимость и без того была практически нулевой, – Дикин двинулся вдоль эшелона. Он миновал первый вагон, с салоном и столовой, и уже дошел до конца второго, с кухней и офицерскими спальными купе, как вдруг резко остановился и склонил голову набок, прислушиваясь. Откуда-то отчетливо донесся странный булькающий звук, то есть странный в тех условиях, но запросто распознаваемый в обычных. Дикин тихонько, как привидение, прокрался вперед и осторожно выглянул из-за угла.
На перилах передней площадки третьего вагона, грузового, сидел мужчина. Запрокинув голову, он жадно прихлебывал из бутылки. Благодаря тому обстоятельству, что теперь снег задувало практически горизонтально да к тому же точно в направлении от головы к хвосту поезда, человек находился в эдаком бесснежном оазисе, и Дикин без труда опознал в нем Генри.
Дикин прижался спиной к вагону и облегченно вздохнул, затем провел рукавом по лбу и еще раз облегченно вздохнул. Он бесшумно проделал несколько шагов в обратном направлении, отдалился от поезда и, описав дугу, снова вернулся к нему, как раз перед задней площадкой грузового вагона. На этот раз он приблизился к поезду гораздо более осторожно. Он опустился на четвереньки, прокрался вперед и посмотрел вверх. На этой площадке тоже был выставлен часовой – черное лунообразное лицо Карлоса узнавалось безошибочно, хотя на нем не было его обычной сияющей улыбки. По вполне понятным причинам сейчас повару было не до веселья.
Вновь прибегнув к обходной тактике, Дикин достиг заднего конца первого вагона для лошадей, после чего взобрался на площадку и тихонько проник внутрь, закрыв за собой дверь. Стоило ему двинуться по проходу, как одна из лошадей нервно заржала. Он немедленно подошел к животному и погладил его по шее, нашептывая успокаивающие слова. Лошадь ткнулась мордой Дикину в лицо и затихла. Если Карлос и услышал шум, то значения ему не придал: как-никак, ржание – совершенно естественный звук для вагона с лошадьми, к тому же в такую погоду внимание часового занимали вещи посерьезнее.
Добравшись до начала вагона, Дикин посмотрел в щелку в двери. В нескольких футах от него Карлос, насколько можно было разглядеть, уныло созерцал свои ноги, несомненно основательно замерзшие. Переместившись к решетчатому ящику с сеном слева от него, Дикин с величайшей осторожностью и совершенно бесшумно оторвал несколько верхних планок, выгреб охапку сена и извлек телеграфный аппарат, после чего придал ящику изначальный вид. Вернувшись с передатчиком на заднюю площадку, он спустился по лесенке, быстро глянул в оба конца эшелона – видимость все еще была почти нулевой, – осторожно спрыгнул на обочину и торопливо двинулся в сторону хвоста состава.
В пятидесяти ярдах за последним вагоном весьма кстати высился телеграфный столб. Дикин размотал подсоединенный к передатчику провод и прикрепил его конец к своему ремню, после чего начал карабкаться на столб.
Ключевое слово здесь – «начал». Ему удалось подняться над землей почти на три фута, но потом он беспомощно застрял, не в силах продвинуться выше ни на дюйм. Вследствие совместного воздействия снега, сильного ветра и мороза столб покрылся сплошной коркой льда с нулевым коэффициентом сцепления, и без возможности ухватиться за что-либо о дальнейшем продвижении нечего было и думать. Дикин спустился, задумался ненадолго, а затем оторвал от рубашки кусок ткани и разорвал его на две части.
Намотав лоскуты на руки в качестве импровизированных перчаток, он перебрался к ближайшей наклонной тросовой оттяжке столба, обхватил ее ногами и снова принялся взбираться наверх. Сцепление теперь у него имелось, однако подъем все равно выдался трудным, а уж после недавних физических нагрузок и вовсе изнурительным, но все же осуществимым. Когда же Дикин добрался до вершины и оседлал поперечный брус, более всего его беспокоило состояние замерзших рук, так как практически их не чувствовал. Только обморожения ему сейчас и не хватало.
Две минуты растирания и массирования рук, а также сопутствующая процессу мучительная боль, свидетельствующая о восстановлении кровообращения, убедили Дикина, что обморожение его рукам не грозит. Отстегнув от ремня подключенный к передатчику провод, он надежно подсоединил его к натянутому между столбами, после чего по оттяжке спустился, да так стремительно, что к моменту возвращения на землю его руки, буквально минуту назад казавшиеся обмороженными, теперь саднили, словно от сильного ожога. Дикин снял с аппарата брезент, присел рядом на корточки и, укрывшись насколько только можно было от метели, принялся отстукивать ключом.
