Перед тремя стоит холст, на котором трое хотят установить конкретный предмет, из образа перейти в действительность. Но все трое равняются одному живописцу, который, стремясь достигнуть на холсте предметную действительность, получает образ. Искусство его остается бессильным, предмет исчезает в беспредметном холсте, где только может быть образ представлен. Так в действительности и вся попытка создания и утверждения предмета в конкретном реальном остается вне реализации, что и доказано живописью.
Возможно предположение, что во всех трех случаях нет попытки достигнуть реализации совершенства, что в них существуют другие задачи. Но тогда нужно это ясно установить и выделить задачи (если таковые существуют), как устанавливается в живописном Искусстве момент, когда предметная литературность исчезает, когда живописца не интересует ни поэзия предмета, ни его художественность, ни моральная сторона, ни история, ни психология, ни портрет, когда он вступает в действие беспредметное и не знает ни об убытке, ни о пользе, смысле и цели.
В истории живописи уже существуют живописные доказательства последнего, и История предметной живописи отмечает, что живопись вышла в своем осознании к сущности, придя к беспредметному. Конечно, не все живописцы уясняют себе живописную сущность, несмотря на указание кубизма, где ясно произошло растворение предмета как целого тройственного единства в единое живописное различие.
Живопись пришла к живописному пределу, по-за которым наступает беспредметность. Усилия предметные остались тщетны. Нельзя ли предположить, что и с последними теми, кто уверовал в дух, и теми, кто уверовал в предмет, случится та же история, перед ними будет тот же холст, в котором нельзя реализовать предметного мира? Попытки преодолеть предмет во всех трех путях останутся тщетными, нельзя всего домыслить до конца, нельзя найти предмета, победить же предмет можно: когда будет побеждено недомыслие, – но, может быть, и не в этом преодолении лежит задача, возможно, что всякое изобретение вовсе не предметное разрешение практического реализма, что оно не что иное, как только страница начерченного познания.
Мое представление о подлинности мира состоит в том, что оно простое желание познать и никаких целей больше не преследует (и как познается, так наложится); что предмет вовсе не для того, чтобы быть использованным для практического дела, как только чистое познание, что в жизни нет совсем ничего утилитарного, полезного или неполезного (и что в этом лежит, может быть, коренная ошибка в применении той страницы, в которой высказано чистое познание, в утилитарную обертку продукта). Так, например, телефон как познание природы послужил для обслуживания общежития, как будто он специальное утилитарное изобретение, – тогда когда он не был изобретением; не будет ли тождества в примере того, что книга – великолепное собрание листиков для завертывания продуктов?
Ничто не создается для утилитарного. Все созданное человеком – чистое познание природы, по-разному рассказанное, по-разному сложенное. Рассказы с трудом понимаются общежитием, как и книги, ибо ни книга, ни рассказ не могут рассказать действительность. Рассказ об явлении не само явление, как только ложь о нем. Не всё общежитие может управлять аэропланом, так же не все умеют читать книги, но и управлять аэропланом – только уметь читать, только грамотность, это не значит еще понимать. Каждый авиатор не больше, чем грамотный чтец, несмотря на то что и знает систему. Это только техническое знание, но не знание как постижение мира.
Все же, однако, изобретения называются технической утилитарностью. Познать последние – ничего не познать. Изобретение – простое явление беспредметного познания, но, приспособляя его к нужности, человек теряет его чистый смысл; отсюда таковое явление никуда больше и ни на что больше не годное, как только быть утилитарным целесообразным. Человек хочет всякое сложение окончательно приспособить к себе – таково материальное осознание его физического опыта.
Только Искусство, освобождаясь от утилитарного предметного использования, пришло к беспредметному. Опыт его указывает, что суть всего явления вне цели утилитарной; произведение живописца стало таким произведением, кое нельзя приспособить к утилитарному, а также эстетическому смыслу, оно вышло из закона в за-закон, в за-мыслие, за-умие, по-за цельность и Искусства, и культуры предметного сознания.
Через умозрительное познание природы познается ее безумие в умном, в чем она превращается в «материал», принимает условную известность, становится материалом, духом воплощающихся идей материально-духовных явлений и всех отсюда уже возникающих последствий «умственного воплощения всех практических достижений». Ум полагает, что воплотившееся в материал осуществляет свою цель как нечто подлинное действительное.
