Так и в этом не понял человек своего существа, безусловно большего, чем животное. Не может познать его существа иначе, как стремящимся к какой-то цели прежде познания ее. Бог не есть точка, к которой можно стремиться, ибо Бог не имеет места, – но не видят другого бытия, как только целевого. И потому что бы и где бы человек ни строил, строит бытие целевое, устанавливает точку, и потому бытие и направляет его сознание только в эту сторону, в которой он установил свою точку.
Конечно, цели духовные, религиозные, как и цели харчевые, в конце концов идут к тому небу духовному, где не будет харчевой заботы. В этом сущность человека, освобожденного от зверя. Туда идет, где не будет больше точек «куда».
Кроме Религии есть еще второй или третий план построения бытия – Искусство (если исключить красоту, то оно чисто духовное), в котором должно быть бытие в неограниченной свободе творчества, сущность которого тоже выше животного технического харчевого реализма. Но и в случае Искусства оно поставило себе цель (не познав своей сущности) – бытие жизни, художественную ценность ее в себе. Так что и в этом случае оно тоже предметно, завершая собой купол всей предметной культуры.
Животное разделилось на три пути, его разделил человек, который и хочет выйти из скорлупы животного.
Мыслю, что животное состояние исключительно техническое, т. е. аппарат только пожирающий, что в нем нет человеческих больше признаков, а если и существуют, то в зародыше, и, во всяком случае, нет Искусства и нет Религии. Мы видим в нем механическую работу пожрания, и от нас скрыта вся мыслительная работа его миросозерцания.
Во многих случаях художник-живописец зачастую описывает луга и стада, во всем этом он находит гармонию художественных связей, следовательно, находит признаки Искусства. Таким образом, животное в целом своем создано из признаков, развитых в сильнейшей мере у человека. Также, подобно цветам в лугах, человек расцвечивает себя цветными лоскутами, украшает себя и стремится рисунком и живописным цветным пятном выделить себя из общей массы. Так что все человеческие признаки, рассматривая их с точки художественной красоты, существуют в мире птиц, животных и насекомых. Конечно, последние возможно оспаривать тем, что вся раскраска этого мира имеет, может быть, причину исключительно техническую как защитную. Но, может быть, и все человеческое Искусство тоже имеет таковой же смысл в техническом приложении и исключает это положение только в своей чистой беспредметности, т. е. в человеческом плане (где оно исключает и себя как Искусство как предметность).
Итак, поскольку неизвестно мне существование каких-либо других признаков в природных проявлениях, кроме технических, органических и механических[22], и поскольку человеческое находит в себе «отличие», постольку человек состоит в плане животном.
Попытку выделить человека из животного плана через установление Религиозного и плана Искусства можно считать неудавшейся попыткой, неудавшейся потому, что во всех случаях очевидно предметное установление практической цели сознательного абсурда.
Итак, с большой яростью движется предметный мир животного, давит всеми своими доказательствами необходимости пожрания, а где не может доказать преимущества последнего, там ставит вооружение и движет сознание исключительно в сторону предметного бытия, побуждая сознание доказательством достижения завершенности предметной жизни. А тогда после достижения возможно заняться свободной стороной, т. е. той отвлеченной работой, которую мешает осуществить (животное).
Под этой другой работой нужно разуметь Искусство, но и последнее не спасется от целесообразной связи «нужной жизни».
И действительно, что возможно противопоставить такому здравому доказательству завершения одного и начала второго плана? Возможно только верить или не верить. И вот люди разделились. Один человек не поверил в благо материальное, не поверил предметнику, поверил духу беспредметному; другой поверил в предметное; и создали они две жизни, нужную и ненужную. Уверовавший в духа должен был бы умереть с голоду, остаться без всяких харчевых технических совершенств; второй должен жить в полном благе харчевом. На деле же оба стали в совершенстве своем и достигли величия в своем учении, но ни один из них не был сыт одной пищей духа или материала, как только соединяя оба понятия в одно; творили одну пищу, иначе не могли создать пищу. Кто родился в вере в духа, и тот, кто в вере в предмет, не имеют разниц между собой, так как у обоих одна цель в благе – Боге или совершенстве предмета. Также и тот не имеет различия от них, кто рожден в Искусстве.
Триединый предметный путь стремится сделать различия между собой, а в действительности строит тройственное совершенство предметного единства.
