Так некогда научно было признано за действительность существование в природе неделимой единицы – как един неделимый Бог; возможно было бы на ней построить фундамент мироздания, как построено мироздание религиозной жизни, будучи уверенным в вечной его Бога прочности. Все сознание укрепилось на неделимом научном камне. Камень неделимый оказался делимым, и все улетало в вечность, не находя себе опоры. Так мироздание неделимого рухнуло.
Так попросту принимаем факты, как будто ничего не случилось, ведь мы живем и строим дома, а что распалось или нет какое-то доказательство – для нас ровно ничего не случилось особенного.
В научном доказательстве лежат основы и фундамент моего бытия. Неделимость составляет ту прочность, то бытие, которое должно направить мое сознание, от него зависит каждая моя поступь. Я должен идти не слепо, веруя в какие-либо предчувствия или сверхсилы (авось они меня перенесут), а должен подлинно знать, и знать только через науку, все обстоятельства прошлого, настоящего и будущего. И вот неделимость бытия разрушилась, разрушилось и мое сознание. Бытие неделимого научного камня не оказалось бытием, подлинностью, делимость была подлинное бытие и в то же время вечное законченное начало, хотя и множественно.
Попытка познать, попытка выделить из природного неделимого единства различимое целое остается безумной. Единство неделимого настолько крепкое, что человек никогда не вырвется из единого неделимого строя природы.
Наука хотела выделить неделимое как нечто законченное, целое, абсолютное, подобно личности, которая хочет выделить свое «я» из зависимости обстоятельств, хочет найти свое неделимое абсолютное в бесконечно делимом. Личность полагает, что ее «я» есть неделимый атом и, выделенное как абсолют, оно независимо от всяких влияний. Разрушится это так же, как и научная попытка найти неделимость атома.
Различия, существующие через наше осознание в природе, суть одно и то же, что и осознанная распыленность. Но эта суть различий – суть сознания, не существующего ни в Боге, ни в природе; нет в них ни делимого, ни неделимого, как и нет предметности. Всеми усилиями святая личность стремится не быть предметной, т. е. стремится не иметь в себе границ, смысла, цели – не хочет быть познающей, хочет растворить свой предметный грех в беспредметном, хочет свое «я» как предмет, как отличие или различие растворить в «ничто», чтобы не выделить себя и таким образом быть в единстве.
Последнее устремление существует в Религии, но сильно затемнено практической предметностью, расчетом на благо, и, таким образом, религия не видит другого Бога, как только предметного дарителя благ. Быть святым – значит принять положение невыделенности, быть с Богом или природой безотличительным.
В жизни возможно встретить таковые равенства – хотя бы в построенной армии армейцев, где люди вне различий. Различия скрыты в армейском равенстве (как народе), в них нельзя познать различий, и если бы не отличия на них, то никто не познал бы своего начальника; и потому начальник уже греховен среди них, он не равен им.
Так же в Религиозном строе и во всех остальных. Социализм стремится к равенству, – правда, его равенство чисто практическое, харчевое, предметное. Возможно, что он понят ложно, но, может быть, идея о равенстве выражается в практическом харчевом равенстве.
Всякое учение стремится к осуществлению равенства теми или другими способами, всякое учение основой имеет равенство. Все же, что не имеет этого основания, – не учение.
Разрешение этого вопроса учениям чрезвычайно трудно. Учения усмотрели то, что как бы человек разрушился, и его собрать теперь необходимо и вернуть обратно, в его равное бытие. Происходящее неудержимое разрушение учения собираются удерживать, и это разрушение стало уже нормальной жизнью, стало «Культурой». В этом «культурном» разрушении, однако, нельзя разобраться, ничего нельзя установить, нет того места, на чем бы возможно что-либо поставить. Все устанавливается на разрушении, все валится и рассыпается, все обрушивается и разрывает тело на части; кровь не вольешь в вены – они разорваны, мозг не соберешь – разбит череп, ноги изломаны, – и так все больше и больше «культурный кошмар» ломает отъединившегося.
Человек собирает силы последние и отдает культурной силе, старается ей угодить в разуме, уме, научности, думая войти в нее и стать единым в ней, т. е. хочет в новом мире разумном, умном, смысловом, в мире культурном собрать разрушенное познанное существо в целое, из которого вышел.
