Разум, отсюда, находится вне подлинного и живет своим сочинением о представляемом, поскольку не хочет в слепых перемещениях явлений отыскать истину. Природа как подлинность – вне разума, беспредметна. И если бы разуму удалось посмотреть за борт Земли и ощутить себя во мраке бесконечных бездн, где несутся в вихревых вращениях пыльные туманы солнц и планет, тогда бы он увидел, в каком безумии находится. Увидел бы и силу могущественной шири и свободы безумного действия, убедился в том, что только в без-умном, без-цельном подлинность действия, и в то же время потерял бы уверенность – движется ли и действует видимое; убедился, что его научно-разумные выводы есть только выводы, но не суть подлинная, что он со всею культурой и наукой – физический мир представлений и предположений, а разум, желающий познать, познает смерть.
Свободный в безумии, наш шар мчит неизвестно куда, без цели, логики и обоснования. Куда летит и к какой цели доставит нас? Или же он никуда не движется? Планеты и солнца блестят как глаза остолбеневшего безумца. Разум же на его безумном возбужденном мозге, вооружившись средствами «знания», «сознания» и «здравого смысла», хочет обосновать крепкий фундамент «идейной научной жизни и блага».
Не будет ли в его попытке создания разумной подлинности новое доказательство того, что разум тоже признак безумия? Кто же подпишет договор с безумным, кто укажет законы безумию, и знает ли безумие законы, и может ли их знать, когда царство безумия вне закона, границ и условий, вне всех преодолений, в нем нет ни представляемого, ни существующего, ни будущего мира проявлений. Безумие как торжество, свободное от ума, смысла и цели, живет в торжестве огней, иллюминируя свой бессмысленный бег в нескончаемом мраке, никогда ничего не являя и не проявляя. Таким образом, разум, как некая выделяемая ценность, не может выделить себя из безумия ни через какое познание подлинности, ибо разум только ложный вид того же безумия или заумного беспредметного мира.
Разум – средство, познающее познание, ценность жизни, ценность творить различия и вражду. Несмотря на то что культурная ценность должна быть в каждом и все общежитие должно быть равно ею богато, теория капитала никому не запрещает быть равно богатым. Наоборот, быть умным, ученым, художником, поэтом, скульптором, архитектором – ее культуры сущность. Вот сколько различий ценности! Есть умный и неумный, ученый и неученый, художник и нехудожник – все разные ценности, порожденные культурой, разрушающей бесценное целое природы и народа, стремящейся во что бы то ни стало выделить все ценности по известным категориям.
Категории должны представлять собой выраженное постижение природы; так каждая категория или специальность познала свою ценность в ней и поставила ее в культурной жизни. Если бы все общежитие постигло всю ценность природы и каждая личность ее нашла бы свою в ней ценность, то и культура жизни состояла бы из одних ценностей. Иначе сказать, всю природу перенесли бы в иную жизнь культуры, но так как ценность всюду – ценность абсолютная, то от того, что она переносится в иное место, она не меняется. Если же ценность меняется в своей высоте, следовательно, обнаружены в ней элементы, лишающие ее высоты или влияющие на ее высоту, – новые ценности. Второе – у ценности абсолютной нет ни низа, ни верха, с которого она смогла бы пасть или подняться: природа ни падает, ни поднимается, и нет в ней различий, умна ли она, темна ли или светла; в чем ее ценность – в свете, холоде, мраке или тепле?
Следовательно, все природные постижения не являются ценностью. В ней природе никогда не было такового отношения к различиям, и она в себе никогда не работала над выработкою ценностей, тогда когда человек есть умный, глупый, ученый и неуч потому только, что один познал «глубже природу». Наступает измерения ума – кто глубже проник, тот умнее, хотя ни глубины, ни мелкого в ней не существует. Ум углубляется в то, что не имеет глубины, в глубине уже различия. Все так тонко в природе, что, как ни заостряй ум и ни утончай, все равно он не сможет сделать углубление.
Все таковые ценности заведомо основываются на относительности обывательской, что должно тоже измеряться. Но если нельзя сделать ни в чем углубления, то и последний вывод ничем не определится, – культура же без этого не может существовать. В этом случае живописный холст в равности своей не имеет последнего принципа относительности.
