Но возникает мысль, не доверяющая и могущая спросить вождя, действительно ли больше нет преодолений по-за пушкой, как только то благо, что будущего больше не будет, ибо Идеал достигнут. И он вынужден будет сказать – нет, это только первая преграда, по-за ней есть еще одна газовая завеса, она в тысячу раз сильнее пушек. И идеальное будущее, носимое в каждом, опять не находит места для своего материализования.
Следовательно, вождь не может не предвидеть всего, благо мудрее, оно не дает себя легко. Сколько шагов к нему сделает человек, столько газовых стен построится; в особенности когда между благом и человеком существует недоразумение: неясно поставлен вопрос о достижении блага, и что оно есть такое, и в чем оно выражается; неясно, может ли благо быть единым для всех, равно как и средства достижения его тоже; неизвестно, например, то, кому принадлежат пушки – благу или человеку, что они такое – орудия достижения или орудия защиты самого блага от человека.
И в действительности происходит уничтожение пушек и человеков во взаимном споре о благе, а благо остается нетронутым, неизвестным. Нет к нему путей, спор идет за путь, не за само даже благо, а за путь к нему. И как будто предвидится место его нахождения, правда, туманно, находя его в будущем (равнозначащим понятию идеальному), что тоже неизвестно – где оно благо зачинается и в каком месте будущего находится, существует ли идеальная действительность. Так же думает и живописец о будущей художественной культуре предмета или содержания жизни. И когда оно благо попадает в это будущее, то растворяется, и не существует благо предмета в холсте Художественной культуры.
Не будет ли и для всей жизни таким благом культура, и не будет ли надежда на будущее благо растворенной в беспредметной поверхности, как растворился предмет у живописца, ожидавшего получить в нем свое культурное благо? Нельзя ли с о знамен вождей скинуть бублик блага, чтобы не раствориться; нельзя ли освободить плоскость знамени, а следовательно, и всю поверхность Земли от предмета как блага, пусть останется поле освобожденным, где бы ноги не зацепились о преграды, где бы руки не могли ничего поднять, где бы ум ничего не мог постигать, где бы глаз ничего не мог различить?
Пусть все так будет, как на поверхности живописного холста, где человек, в нем изображенный, ничего не видит, где руки его ничего не поднимают, где ум его ничего не постигает, где все, на нем существующее, превращено в плоскость безразличную, беспредметную, бесценную; в этом моем «пусть так будет» только подтверждение того, что в существе лежит каждого учения и каждого познания, – т. е. пусть будет между вами единство, или равность, или нуль. Через предметную ценность никогда нельзя достигнуть единства, даже в религии, в храме равенства перед Богом или перед харчевым благом, как в Социалистическом учении.
Как перед Богом, так и перед Социализмом все равны и нет для них различия, но для этого нужно исполнять все приказания того и другого и заслужить усердием. От ухищрений усердия, от молитвы зависит скорейшее достижение благодатного Бога. И, конечно, в самом Боге невольно вносятся возникают различные отношения к менее и более усердным пионерам. Возможно, что и в этом случае необходимы таланты изобретателей, как и во всех остальных истинах предметной жизни.
Так же и в науке: от усердия ученого зависит познание другого Бога – раскрытие причинности. Если все будут усердны, все растворятся в равенстве Бога, если нет – то нет возможности его достигнуть.
Возможно поставить и другой вопрос – необходимо ли «достигать» совершенства духовно-предметного Бога (Бог как нечто законченное, оформленное, абсолютное), раз вся цель растворяется в едином, т. е. в том, в чем уже не может больше ничего совершенствоваться, где исчезают цели, где исчезает абсолют всех смыслов и целей. Возможно, что достигать нужно, но это «нужно», необходимо ясно оговорить, отыскать смысл всего действия. В конце концов должен же быть где-то конец всем смыслам и совершенствам, иначе же все смыслы будут пустым бессмыслием.
Во всех учениях стоит одна суть, равенство, во что должны войти все различия. Это дело не ученика усердного или не-усердного, а самого учения, поставившего действие свое так, где никто не может быть иным.
Так, например, истинный живописец распределяет различия в холсте своем; так в том, в котором различия становятся в беспредметном равенстве, в нем никакие различия не пытаются обогнать друг друга. Правда, наука доказывает различия цветовых лучей в их скорости, силе – красный цвет движется медленно, а желтый скорее, белое – самое сильное; но ведь эти различия суть простые отношения, ничего не говорящие о действительном движении. При сопоставлении их в бесконечности, возможно, красный луч совсем будет недвижим, а в иных местах он будет с наивысшей скоростью.
