Эти гетто машин,
припорошенных снегом, стоянки
На полмира простерлись,
над ними вполнеба луна.
Обезлюдело в мире,
иссякли наживки, приманки,
Перетерлись в труху
золотые его времена,
Нам оставив лишь остовы,
свалки, каркасы, огрызки…
Плоть живую отжав
до бесформенных пресных пластмасс.
И гася, будто свечи,
кресты свои и обелиски,
Все пустил под каток,
ничего не оставив от нас.
Два контура моих —
один в другом,
Гляжу на них
почти сторонним взглядом,
Два времени —
одно бежит бегом,
Другое – вот оно —
плетется рядом.
Одно рванется разом —
и привет.
Другое, вздрогнув,
ринется обратно.
Я вместе и мала,
и необъятна…
Двоится все —
и средних линий нет.
Вершины обнажены,
Подножья усохли, увяли.
Больничной полны тишины
Пустые осенние дали.
Наступишь —
И пустишь в распыл
Тьму листьев,
Заждавшихся тленья.
Неужто и ты
Заслужил
Не больше,
Чем эти растенья?
На стылом пороге зимы
Бесцветны они и убоги,
Такие же, впрочем,
Как мы,
На этом фатальном пороге.
Не знать своих возможностей —
так жить
Лишь Пушкин мог.
О Господа щедроты!
Так возноситься,
так порой любить,
Так забываться,
нет – куда там, что ты…
Но все ж на том
неведомом пути
Скитаться, ожидая,
и молиться…
Нести свой скарб не за спиной —
в горсти,
Оберегая и слова, и лица.
Неповторимость да
и тайну их,
Сама еще
не разобравшись в сути, —
Ты выношен уже,
мой главный стих,
И дышишь ли
к означенной минуте?
Пишу на языке минут,
И жизни ритм – тахикардия.
Давно надтреснут мой уют,
И в каждой трещине стихия,
То вертикаль, то круговерть,
То круто наискось с подсечкой,
Жизнь примагничивает смерть,
Стоишь потерянной овечкой,
Надеясь, что тебя найдут —
Ведь за тобой одной в погоне.
Пишу, на языке минут,
Прилежно примостясь на склоне.
Пишу на языке любом,
Пишу восторг, пишу усталость,
Пишу, упершись в небо лбом,
Пишу, ах только бы писалось…
