Надо мной свисали десять и еще пять и еще четыре обезьяны, тихо, без злого умысла, любопытствуя, наверное. Но за нами следили. Снова протрубили слоны. Я не замечал, что мы уже на тропе, пока они не оказались прямо перед нами. Слоны. Армия целая. Они протрубили, затрясли тушами, вскинулись, затопали, потом пошли на нас. Топот их был громче грома, но земля не тряслась. Прошли рядом и прямо сквозь нас. То были не слоны, а призраки слонов… или воспоминания о слонах… или слоны, явившиеся во сны спящему где-то божеству. В Темноземье никогда не отличишь, где плоть, а где дух.
Над нами висела полная ночь, но свет пробивался сквозь листья, будто маленькие луны светили. Когда мы ехали по тропе, закрытые растения раскрывались, а раскрытые закрывались. Неподалеку слева на том, что казалось расчищенной в буше поляной, но ею не было, стояли обезьяны-приматы, три или четыре спереди отводили крупные листья. Пятеро на опушке, залитой светом. Другие стояли позади, некоторые спрыгивали с ветвей. Один из приматов разинул пасть, выставляя рвущие мясо клыки, длинные и острые, два сверху и два снизу. Я никогда не учил языка приматов, зато знал: стоит мне остановиться, как они нападут, убегут, потом опять на нас нападут, с каждым разом подступая ближе и ближе, пока не схватят и меня, и коня и не забьют обоих до смерти. Не призраки приматов и не сны о приматах, а настоящие обезьяны, какие живыми жили среди мертвых. Головой я задел несколько листьев, и они тут же раскрылись, выставляя гроздья ягод – ярких и похожих на кровь. Съешь я одну, так проспал бы неделю. Съел бы еще три, и не проснулся б вовек. Этот богом забытый лес, где даже живое играет в смерть и сон. Вверху еще больше птиц каркали, кудахтали, трели выводили и тявкали, передразнивали, пронзительно скрежетали и кричали. Мимо нас пробежали два жирафа, маленькие, с домашнюю кошку, бежали они от бородавочника, громадного, как носорог.
Не должен я был попадать сюда.
Передо мной повисли прядки тонкого шелка, сотни и десятки сотен их доставали до земли. Мне надо было съехать с тропы, я знал, к чему это вело. Чуть приблизившись, я разглядел: это не шелк. Надо мной головами вниз, как летучие мыши, спали никогда не виданные мною создания, маленькие, как гоммиды, и такие же черные, только висели вверх лапками, уцепившись коготками за ветку. Шелк выходил из их разинутых ротиков.
Не шелк – слюна. Довольно толстая: нож потребовался, чтоб проехать сквозь нее по тропе. По правде, было их видимо-невидимо, на каждом дереве висели. Когда я проезжал, один, что пониже висел, вдруг глаза раскрыл. Белые, потом желтые, потом красные, потом черные.
В любом разе пришла пора съезжать с тропы, и коня моего жажда одолевала.
Это было небо откуда-то еще, не из подводного королевства, его б я почувствовал. Это было зеркало сна, места, где я был сном. Я присел и склонился вперед так далеко, что едва в воду не падал. Узорчатый пол в звездах, белые, черные и зеленые блестящие камни, колонны, какие поднимались от пола так высоко, что из пруда выходили. Громадный зал, зал человека великого богатства, богаче, чем вождь или принц. Я увидел, что звездами сверкало. Золото, золото, что в пол вделано, золото, что вкруг колонн вилось, золотые листья на занавесях, колыхавшихся на ветру.
В зал вошел мужчина. Кожа у него была темной до синевы, волосы короткими и красными, как та ягода. На мужчине была черная агбада, что мела по полу, и плащ, что поднимал ветер. Он исчез прежде, чем я успел рассмотреть. За спиной у мужчины появились черные крылья, потом пропали. Он поднял взгляд, будто бы увидел что-то позади меня. Направился ко мне. Я гадал, на что он смотрит и в самом ли деле видит меня. Потом он взглянул прямо мне в лицо, глаза в глаза. Одежды его широко распахнулись, как крылья прежде, взгляд сделался пристальным, брови нахмурились, как у человека, что увидел что-то и не понимает, почему он видит это. Хмурость у него сменилась гневом, он закричал что-то, чего мне не было слышно. Он прошел мимо стража, схватил копье, отступил на шаг, готовый метнуть его. Я отскочил от пруда и упал на спину. Мне не следовало быть тут.
