Знайте же: ни одна мать не переживет рождения О́го. Гриоты сказывают сказки про безумную любовь женщин к великанам, но это лишь россказни, какими мы пробавляемся друг с другом за пивом масуку. Рождение О́го сваливается на голову, как град. Никто не может сказать, когда или как, помочь не способны ни ворожба, ни наука. Большинство О́го погибают в единственное время, когда их можно убить: сразу после рождения, ведь даже младенец-О́го может оторвать грудь у бедняжки, что его кормит, и сломать палец, за какой хватается. Некоторые растят их тайно, выкармливают молоком буффало и выращивают для работы за десятерых, чтоб за десятью плугами ходил. Только в возрасте десяти и еще пяти лет у О́го в голове что-то щелкает, и они становятся теми чудищами, судьбу которых боги им и предписывали. Однако не всегда. Так вот, когда Уныл-О́го вышел из матери и погубил ее, отец проклял сына, говоря, что он, должно быть, плод супружеской измены. Он надругался над телом матери, бросив его на кургане у селения на съедение грифам и воронам, он и ребенка убил бы или оставил бы его в дупле ако-дерева, если бы по селению слух не прошел, что у них О́го родился. Два дня спустя пришел мужчина, когда в доме отца еще стоял запах родов, экскрементов и крови, и купил младенца за семь золотых самородков и десять и еще пять коз. Он дал О́го имя, чтобы того хотя бы в этом считали мужчиной, а не зверем, но Уныл-О́го уже забыл его.
Когда Уныл-О́го было десять и еще два года, он уничтожил льва, что почуял вкус к человечине. Убил зверя одним ударом прямо по черепу, а было это еще до того, как кузнец отковал ему из железа перчатки. Когда Уныл-О́го убил еще одного льва, что был оборотнем, купивший его мужчина сказал:
– Ты, слов нет, убийца, убийцей ты наверняка и должен быть. Ничем не остановить того, что сотворили в тебе боги, никак не изменить тело, какое боги дали тебе. Ты должен махать топором, должен стрелять из лука, но соображать, кого убиваешь.
Мужчине тому было кого убивать в те годы, и Уныл-О́го рос сильным и страшным, отращивал волосы (ведь кому было говорить ему, что их надо стричь?) и не мылся (ведь кому было говорить, что ему надо мыться?). А мужчина, что кормил его и давал ему кожи для одежды, что учил его науке убивать, указывал ему на какого-нибудь селянина, пахавшего свою землю, и говорил: «Взгляни на этого человека. У него были все возможности стать сильным, а он все же выбрал для себя слабость. И тем самым он посрамил богов. Будущее его земли и его коров в моих руках, так что отправь его к праотцам».
В таком духе он растил О́го. За пределами добра и зла, за пределами справедливого и несправедливого приучал его желать только то, что желает хозяин. И сам он себя настраивал так же, думал только о том, что ему было надо, чего ему хотелось, кто на пути стоял, всех этих валившихся, кипевших от ярости, воющих, орущих, молящих, чтоб убили. Уныл-О́го убивал всякого, на кого хозяин указывал. Родственник, друг, ставший врагом, соперники, отказывавшиеся землю продавать: хозяин самого себя почитал вождем. Он убивал, и убивал, и опять убивал, и в тот день, когда он заявился в хижину упрямца, что продал свое просо вместо того, чтобы поднести его в дар, и свернул шеи всей семье, в том числе и трем детишкам, он увидел себя в блестящем железном щите на стене с самой маленькой девочкой, что сломанной куклой болталась в его руках. Так высок, что голова его не вмещалась в отражение на щите, он видел лишь свои чудовищные руки и ту малышку-девочку. И был он не человеком, а зверем в звериной шкуре, творящим такое, чего даже звери не делают. Не человеком, что слышал гриотов, певших свои поэтические сказания жене хозяина, и жалел, что сам не может петь. Не тем человеком, что позволял бабочкам и мотылькам сидеть у него на волосах, и они оставались там, порой до самой смерти, и все ж сохранялись в его волосах, словно яркие желтые драгоценности. Он был ниже бабочки – он был убийцей детей.
Когда вернулся в хозяйский дом, подошла к нему жена хозяина и сказала:
– Он лупит меня каждую ночь. Если убьешь его, можешь получить кое-что из его денег и семь коз.
А он сказал:
– Этот человек – мой хозяин.
– Нет никакого хозяина и никакого раба, – возразила женщина, – только то, что тебе нужно, чего ты хочешь и что стоит на твоем пути. – Когда же он заколебался, она сказала: – Посмотри, как я все еще мила.
И она не обманывала его, потому как это было бы безумием, ведь не только возбуждение поднялось в нем колом, но и пыл юности десятикратный: Уныл-О́го был великаном во всем, – так она взялась за него руками, пока он не завопил, струя мужского молока ударила ей в лицо и отбросила на четыре шага. Той же ночью Уныл-О́го вошел в хозяйские покои, как раз когда хозяин на жену возлег, схватил его за затылок и оторвал ему голову, а жена крик подняла:
– Убийца! Насильник! На помощь!
И О́го выскочил в окно, потому как у хозяина его была многочисленная стража.
