– Откуда тебе известно, что твой бог хотя бы добр?
– А он такой. Он говорит, что добр, – сказал Мосси.
– Так что единственным ручательством его доброты является его собственное слово. Я тебе говорил? Я – мать двадцати и еще девяти детей. И мне шестьдесят лет.
– Бессмыслицу несешь.
– Смысла в моих словах с избытком. Если он говорит: я добрый, – ручательства этому нет, только то, что он так сказал.
– Может, тебе лучше поспать?
– Спи, если хочешь.
– Чтоб ты мог полюбоваться на меня, сладко спящего?
Я покачал головой:
– Если мы в Долинго, то ты в десяти днях верхом от Конгора.
– Там, в Конгоре, нет ничего, к чему стоило бы возвращаться.
– Ни жены, ни детей, ни сестер или братьев, с кем ты странствовал? Ни дома с двумя деревцами, ни собственной маленькой житницы с просом и сорго?
– Нет, нет, нет, нет, нет и нет. Те немногие, кого я покинул, сюда прибыли. И к чему мне возвращаться? К комнате, в оплате какой за мной долг? К городу, где меня так часто таскали за волосья, что я состриг их? Собратьев по комендантскому Войску я убил. К собратьям, что ныне хотят убить меня?
– И в Долинго скакать дальше не к чему.
– Есть приключение. Есть этот малец, кого ты ищешь. Есть еще на что употребить мой искусный меч. А еще есть твоя спина, за какой явно глаз да глаз нужен, поскольку никому другому это и в голову не придет.
Смех мой был недолог.
– Когда я был молод, мать моя говорила, что мы спим потому, что стыдливая луна не любит, когда ее разглядывают раздетой, – сказал я.
– Глаза не закрывай.
– Они не закрыты. Это твои сейчас закрыты.
– Только я никогда не сплю.
– Никогда?
– Чуток, иногда вообще нет. Ночь приходит и уходит, как вспышка, я, может, и прикорну когда на два оборота песочных часов. Поскольку я никогда не чувствую усталости утром, то считаю, что вполне высыпаюсь.
– Что ты видишь ночью?
– Звезды. В наших краях ночь – это когда люди чинят зло врагам, кого днем они зовут друзьями. Как раз когда поиграть приходят ширы и джинны, люди и умышляют козни с заговорами. Дети растут в страхе перед ночью, потому как думают, что чудища придут. Вокруг этого столько всего наворочено: про ночь и темноту и даже про черный цвет, который тут и не цвет вовсе. Тут. Тут у зла нет неуверенности в том, чтобы нанести удар в самый полдень. Зато это оставляет ночь по виду прекрасной и по чувству прохладной.
– Почти стихи.
– Я поэт среди префектов.
Я думал, что бы такое сказать про ветер, тревожащий рябью речную гладь.
– Малец этот, его как зовут? – прошептал Мосси.
– Не знаю. Не думаю, чтоб кто-то побеспокоился имя ему дать. Он – Малец. Для многих драгоценный.
– И все ж никто не дал ему имени? Даже мать его? У кого он сейчас?
Я поведал ему историю про торговца благовониями и серебром. Он поднялся на локтях:
– Не эти омолузу?
– Нет. Они не по следу крови мальца шли. Тут другие были. Жизнь высосали из торговца, двух его жен и трех сыновей. Так же, как из Фумангуру. Ты видел тела. Кто б они ни были, но если они тебя живым оставляют, то тебе хуже, чем мертвому. Сам не верил этому, пока не увидел женщину, похожую на зомби, в какой молния билась в жилах вместо крови. Я в Конгор приехал, чтоб запах мальца найти.
– Понимаю, зачем я тебе понадобился.
Я знал, что он лыбится, хотя и не видел этого.
– У тебя один только нос, чтоб нюхать, и есть, – сказал он. – У меня целая голова имеется. Тебе надо найти этого мальца. Я найду его за четверть луны, раньше, чем его отыщет человек с крыльями.
– Семь ночей? Ты говоришь, как человек, кого я когда-то знал. Ты хотя бы думал, что нам делать, когда мы найдем его?
– Погоня, Следопыт. Пленение я другим оставляю.
Он растянулся на траве, а я смотрел на пальцы ног. Потом взглянул на луну. Потом перевел взгляд на облака, белые и сияющие поверху, серебристые посредине и черные снизу, будто дождем беременные. Попробовал сообразить, почему никогда не думал об этом мальчишке, ни о том, как он мог бы выглядеть, голос у него какой, а ведь из-за него-то мы тут и оказались. Хочу сказать, я думал о нем, когда доискивался до всего, что произошло, только меня больше занимали Фумангуру и враки Белекуна Большого, а еще то, как обе, и Соголон, и Бунши, игрались со сведениями, занимали все, кто отыскивал мальца, больше, чем сам мальчишка. Я думал о целой комнате женщин, что того и гляди драться начнут за хилого любовника. Даже надобность в мальце у этого самого Аеси искрила во мне как-то ярче, чем сам малец. Хотя я был уверен, что сам Король и был тем, кто желал его смерти. Этот Король Севера, этот Король-Паук о четырех руках и на четырех ногах. Мой Король. Мосси издал какой-то звук, нечто среднее между вздохом и стоном, и я обернулся к нему. Лицо его было обращено ко мне, но глаза закрыты, и лунный свет неспешно скользил по этому лицу.
