Мне не пришлось отправляться на поиски старейшины. Семь лун – и старейшина нашел меня. Фумангуру закончил петиции, потом послал сообщение через барабан эве, слышать какой могли лишь посвященные женщины, потому как выстукивал барабанщик до того благочестиво, сообщая, что у него для принцессы вести, какие могут оказаться добрыми, а могут и плохими, но наверняка окажутся разумными. Семь дней я гнала лошадь, чтобы встретиться с ним и сказать, что его желание, его предвидение реальны, но сыну ее нельзя рождаться бастардом. Мы верхом возвращались обратно еще семь дней: я, старейшина Басу Фумангуру и принц из Калиндара. Одни сестры знали, другие нет. Некоторые понимали: что бы ни происходило, это весьма и весьма важно. Другие полагали, что новые люди придут и порушат священную девственность Манты, несмотря на то, что многие годы крепость была местом обитания мужчин. Одних я попросила не болтать о том, что происходило, другим пригрозила. Но как только ребенок родился, я поняла, что он в опасности. Единственное безопасное место для него – это Мверу, говорю я принцессе, которая не должна вновь терять ребенка. «Держите его здесь, и вы наверняка снова его потеряете, ведь любая из сестер с готовностью предаст нас», – убеждаю я ее. И в самом деле, так оно и случилось. Эта самая сестра уходит ночью (не для того, чтобы отправиться куда-то, ведь в любую сторону иди, шагать пешком будешь дней десять и еще пять) подальше, чтоб голубя выпустить. Голубя она пустила прежде, чем я добралась до нее, но я допыталась у нее, что отправляла она голубей обратно их хозяину в Фасиси. Потом я перерезала ей горло. Иду обратно и говорю принцессе: «Уходить нет времени. Депеша уже на пути ко двору». Мы той же ночью отправляем его к Фумангуру, понимая, что это займет семь дней, а принцессу оставляем с еще одной группой умудренных женщин, преданных Королеве Долинго. Малец три месяца остается на попечении Фумангуру и живет у него как собственный сын старейшины. Вам известно, как все дальше пошло.
Мы сидели в наполненной утром комнате, ощущая тишину. У сидевшего рядом Мосси замедлялось дыхание. Я гадал, куда О́го подевался и сколько утреннего времени прошло. Соголон до того долго смотрела в окно, что я подсел к ней глянуть, на что она засмотрелась. Потому-то запах мальца в один миг щекотнул мне нос – и пропал в следующий миг. Еще было непонятно, отчего порой он был в четверти луны пути, а иногда – в пяти лунах.
– Я знаю, они пользуются десятью и еще девятью дверями, – сказал я.
– Знаю, что ты знаешь.
– Они – это кто такие? – спросил Мосси.
– Мне по имени всего один известен и только потому, кого он за собой оставляет, в большинстве женщин. Народ в Колдовских горах зовет его Ипундулу.
– Молния-птица, – прошептал старец. Хриплый шепот – проклятие вполголоса. Соголон кивнула ему и опять повернулась к окну. Я глянул за окно и не увидел ничего, кроме уходящего дня. Я уж рот открыл, чтоб спросить: «Старушка, ты что высматриваешь?» – как вдруг старец проговорил:
– Птица-молния, молния-птица, женщина, берегись птицы-молнии.
Соголон обернулась и сказала:
– Ты, братец, собирался нам песню спеть.
Тот нахмурился:
– Я про птицу-молнию говорю. Разговор есть разговор.
– Эту-то историю ты и должен им поведать, – сказала Соголон.
– Ипундулу это…
– Расскажи, как предками твоими было заведено. Как тебя тому учили.
– Певцы-сказители не поют больше песен, женщина.
– Лживы слова твои. Южные гриоты, они до сих пор есть. Немного их и тайно живут, но – все еще есть. Я расскажу им про тебя. Как хранишь ты в памяти то, что мир велит тебе позабыть.
– У мира этого есть отеческое имя.
– Многие поют.
– Многие не поют вовсе.
– Мы стихи послушаем.
– Ты уж и правителем надо мною стала? Приказы мне отдаешь?
– Нет, друг мой, я пожеланием с тобой делюсь. Южные гриоты…
– Нет никаких южных гриотов.
– Южные гриоты против Короля голос поднимают.
– Южные гриоты за правду голос поднимают!
– Старик, ты только что сказал, что нет больше никаких южных гриотов, – заметила Соголон.
Старец подошел к груде одежды и отодвинул ее. Под нею лежала кора.
