– Ночи не проходит.
– Потому, должно быть, распутные женки и избавляются от нас, стоит нам спустить. Печален разговор о детях.
Мосси улыбнулся.
– Ты знаешь про минги? – спросил я.
– Нет.
– В некоторых речных племенах и даже кое-где в больших городах вроде Конгора убивают новорожденных, какие недостойны жить. Детей, рожденных слабенькими, или без рук без ног, или у кого верхние зубы вырастают прежде нижних, или обладающих необычными способностями или телами. Пять из таких детей со странными телами мы спасли, но они возвращаются ко мне во снах…
– Мы?
– Сейчас это неважно. Эти пятеро возвращаются ко мне в снах и мечтаниях, я пытался повидать их, но они живут в племени, какое враг моему племени.
– Как это?
– Я отдал их врагу моего племени.
– Ничто из того, что ты говоришь, Следопыт, не заканчивается так, как, мне думается, должно бы кончиться.
– После того как мое племя собралось убить меня за спасение детей-минги.
– А-а. Ты и народ этот… Ни единая из ваших рек не течет прямо. К примеру, наши поиски этого мальца. Между нами и мальчишкой нет никакой прямой линии, одни ручейки, ведущие к ручейкам, впадающим в ручейки, и иногда (скажи мне, если я вру) ты настолько теряешься в ручейке, что малец пропадает, а с ним и причина искать его. Пропадает, как тот мальчишка, что исчез на дау.
– Ты видел его?
– Истина не зависит от того, верю ли я в нее, ведь так?
– Вот она, истина: случается, я забываю, за кем мы идем. О деньгах я даже не думаю.
– Что же тогда тебя толкает? Не воссоединение матери с ребенком? Ты так сказал несколько дней назад. – Мосси перелез через меня, и полосы света полосами легли на его кожу. Он угнездился головой у меня на коленях.
– Такой, значит, у тебя вопрос?
– Да, такой, значит, у меня вопрос.
– Тебе зачем?
– Ты знаешь зачем.
Я глянул на него:
– Чем дальше я иду…
– И что?
– …тем больше чувствую, что возвращаться мне некуда, – закончил я.
– После скольких же многих лун такое тебе в голову пришло?
– Префект, у вестей, вроде этой, всего один путь: они приходят слишком поздно.
– Расскажи мне про свой глаз.
– Он от волка.
– Тех шакалов ты волками зовешь? Возможно, ты какому-то шакалу спор проиграл. Это ж не розыгрыш, верно? Какой вопрос тебе желательно услышать первым: как или зачем?
– Гиена-оборотень в ее женском обличье засосала глаз из черепа, потом откусила его.
– Мне следовало бы начать с «зачем». И после прошлой ночи, – вздохнул Мосси.
– Что о прошлой ночи?
– Ты… Ничего.
– Прошлая ночь не залог чего-то еще, – сказал я.
– Да, залогом она не была.
– Может, поговорим о чем-нибудь еще?
– Мы сейчас ни о чем и не говорим. Кроме твоего глаза.
– Банда одна вырвала мне глаз.
– Банда гиен, ты сказал.
– Истина не зависит от того, веришь ли ты ей, префект. Я странствовал в тех диких местах между Песчаным морем и Джубой несколько месяцев, сколько точно – не помню, но помню, как хотелось умереть. Только не раньше, чем убью того, кто в ответе.
Вот тебе краткий рассказ про волчий глаз. После того как этот человек предал меня стае гиен, я не мог его отыскать. После того я принялся бродяжить и бродяжил, наполненный по самую маковку ненавистью, только нигде не находил ей выхода. Вернулся к Песочному морю, к землям, где пчелы величиной с птиц, где скорпионы, что жалом своим крюкастым жизнь из тебя тащат, и сидел в песчаной яме, пока грифы приземлялись и ходили кругами. А потом пришла ко мне Сангома, ее красное платье развевалось, хотя не дул никакой ветер, а вокруг ее головы кружили пчелы. Их жужжание я услышал еще до того, как ее увидел, а когда увидел ее, то произнес: «Это, должно быть, видение от лихорадки, безумие от перегрева на солнце, ведь она давно умерла».
«Ожидала я, что мальчик с нюхом без нюха останется, но чтобы мальчик острый на язык уже ворочать им не мог, такого я не думала», – покачала она головой. А зверек трусил с нею рядом.
«Ты шакала привела?» – спросил я.
«Не оскорбляй волчицу».
Сангома взяла в ладони мое лицо, крепко, но не жестко, и произнесла слова, каких я не понимал. Зачерпнула ладонью пригоршню песка, поплевала на него и месила, пока песчинки плотно не слиплись. Потом сорвала с меня повязку, меня аж передернуло. Потом велела: «Закрой здоровый глаз». Залепила песком глазницу, и волчица подошла поближе. Волчица зарычала, а она взвыла и еще немного повыла. Я расслышал что-то вроде удара ножом и опять волчье ворчанье. Потом – ничего. Голос Сангомы: «Сосчитай до десяти и еще одного, прежде чем открыть их». Я стал считать, но она перебила меня, предупредив: «Волчица вернется за ним, когда ты почти уйдешь к праотцам. Поищи ее».
Так вот одолжила она мне волчий глаз. Я думал, буду видеть далеко и полностью, людей различать в темноте. И я могу. Только я цвета теряю, когда закрываю другой глаз. Придет день, эта волчица вернется и потребует глаз обратно. Я даже смеяться не мог.
– Я смог бы, – сказал Мосси.
– Да поимей себя ты тысячу раз.
– Еще несколько раз до того, как мы причалим, меня вполне устроят. Может, ты даже превратишься в нечто вроде любимого.
Даже если он шутил, меня это раздражало. В особенности если он шутил, это раздражало меня.
