Сильный ветер дул в паруса и гнал дау вперед. Я от нее быстрее хода не видел никогда, не считая штормов, сказал капитан, но заявил, что благодарить за это надо не богинь реки и ветра. Какую надо, он уверенно сказать не мог, даром что ответ был очевиден всякому, кто спускался в трюм. Мы погрузились на дау до Конгора день назад, и вот почему это имело смысл. Пройти через Долинго мы не могли, ведь никто слыхом не слыхал, разросся ли бунт или солдаты Королевы подавили его. Горы Долинго вздымались выше Малакала, и на преодоление их ушло бы пять ночей плюс еще четыре на проход через Миту, прежде чем мы достигли бы Конгора. Зато на лодке по реке управиться можно было за три ночи и полдня. Последний раз, когда я ходил на дау, лодка была меньше десяти и еще шести шагов в длину, недотягивала до семи шагов в ширину и несла пятерых. Эта же лодка была длиной в половину соргового поля и больше двадцати шагов в ширину, у нее было два паруса, один такой же широкий, как и судно, и такой же высокий, а второй в половину его размера, оба по форме походили на акульи плавники. Под главной палубой находились еще три, все трюмы были пусты, отчего дау шла быстрее, зато и опрокинуться ей было легче. Судно для перевозки рабов.
– Вот это судно, ты видел когда что-то подобное? – спросил Мосси, когда я показал дау, пришвартованную на реке.
Полдня пешком вывели нас на поляну и на реку, что текла с дальнего юга Долинго, огибала королевство слева, вилась вокруг Миту и разделялась, окружая Конгор. На другой стороне реки великаны-деревья и густой туман скрывали Мверу.
– Я такие видел, – ответил я, имея в виду судно.
Все мы устали, даже Буффало с О́го. Все мы недомогали, и в первую ночь пальцы у О́го до того свело, что он выронил три кружки с пивом, пытаясь поднять их. Я не помнил, что ударило меня в спину, потому как болела она так, что, когда я погрузился в речную воду, завопила каждая рана, царапина и ссадина. Мосси тоже недомогал, да еще и старался хромоту свою скрыть, но всякий раз морщился, наступая на левую ногу. Накануне ночью рана у него на лбу вновь открылась, и кровь стекала до середины лица. Я отрезал еще кусок рубахи, истолок дикий кустарник в мазь и смазал ею его рану. Мосси схватил меня за руку, проклиная жгучую боль, потом ослабил хватку и уронил руку к моему поясу. Я перевязал ему лоб.
– Тогда ты знаешь, почему она стоит тут, на окраинах Долинго.
– Мосси, Долинго покупает рабов, а не продает их.
– Что же означает то, что судно пустое? Не после того, чего не миновать в цитадели. – Я повернулся к нему, глядя в сторону на Буффало, что храпел при виде реки. – Посмотри, как высоко стоит оно на воде. Оно порожнее.
– Я работорговцам не верю. Мы за одну ночь можем обратиться из пассажиров в груз.
– И как работорговцу проделать это с такими, как мы? Нам перебраться в Конгор надо, а это судно пойдет либо в Конгор, либо в Миту, откуда все равно ближе, чем отсюда.
Я кликнул капитана, толстяка-работорговца, кто лысую голову свою выкрасил в синий цвет, и спросил, не откажется ли он от компании нескольких странников. Вся команда стояла у левого борта, разглядывая нас, оборванных, всех покрытых синяками, шишками и пылью, зато при всем оружии, какое мы захватили из Долинго. Мосси был прав: капитан оглядывал нас, не отставали от него и все тридцать матросов команды. Однако Уныл-О́го никогда не снимал своих перчаток, и один вид его вынудил капитана не взять с нас платы. Только, потребовал он, отведите эту корову в загон к остальной бессловесной твари, и О́го пришлось ухватить Буффало за рог, чтоб не дать тому броситься в атаку. Буффало устроился в свободном стойле рядом с двумя свиньями, каким не помешало бы быть пожирнее.
На второй палубе имелись окошки, и О́го расположился там, он насупился, когда выяснилось, что мы можем составить ему компанию. У него кошмары ночью случаются, и он хочет, чтоб никто не знал о том, объяснил я Мосси, когда тот выказал недовольство. Капитан рассказал мне, что продал свой груз тощему синему дворянину, кто все время подбородком указывал, всего за две ночи до того, как в Долинго разошелся вовсю бог безвластия.
Судну предстояло причалить в Конгоре. Никто из команды внизу не спал. Один матрос, лица которого я не разглядел, говорил что-то про духов рабов, бешеных из-за гибели на судне, потому как они все еще были к нему прикованы цепями и не могли спуститься в загробный мир. Призраки, мастера на злобу и страсть, все дни и ночи проводили, раздумывая о тех, кто им напакостил, и мысли свои оттачивали острее ножей. Так что с нами они ссориться не стали бы. А если б пожелали, чтоб кто-то выслушал, как несправедлива оказалась к ним судьба, так я от мертвых и не такого наслушался.
