– Расскажи мне еще про ведьм. Почему они тебе так ненавистны? – спросил он.
– Кто сказал, что ведьмы мне ненавистны?
– Твой собственный рот.
– Много лет назад я свалился больной в Пурпурном городе. Больной, почти при смерти: заклятье, за какое один муж шаману заплатил, чтоб тот на меня наслал. Одна ведьма нашла меня и пообещала избавить от заклятья, если я ей услужу кое-чем.
– Но ты ж ведьм терпеть не можешь.
– Тихо. Она не была ведьмой, по ее словам, просто женщиной, у кого ребенок без мужа, а этот город очень дико судит в таких делах. По ее словам, ребенка у нее забрали и отдали его богатой, но бесплодной женщине. «Ты излечишь меня?» – я спросил, и она ответила: «Я дам тебе свободу от нужды», – что, на мой слух, не было одним и тем же. Но я доверился своему нюху и нашел ее ребенка, забрал ночью девочку у той женщины, никого не потревожив. Потом, не знаю, как оно случилось, только очнулся я на следующее утро в луже черной рвоты на полу.
– Тогда почему ж…
– Тихо. Девочка на самом деле была ее ребенком. Но какой-то вился вокруг нее запашок. Спустя два дня отследил ее в Фасиси. Поджидала она кого-то другого. Кого-то, кто готов был купить две детские руки и печень, какие она выложила на стол. Заклинанья ведьм на меня не действуют, но она попробовала, принялась было ворожить, но не успела: я врезал ей топориком по лбу, а потом и голову отсек напрочь.
– И с тех пор ты ведьм ненавидишь.
– О-о, ненавидеть их я стал задолго до этого. Скорее, впрочем, самого себя ненавижу, что поверил одной. Люди под конец всегда к естеству своему возвращаются. Это как смола с дерева: как далеко ее ни тяни, она все обратно упирается.
– Может, в тебе сидит ненависть к женщинам.
– Ты-то с чего такое говоришь?
– Ни разу не слышал, чтоб ты хоть об одной доброе слово сказал. В твоем мире, похоже, они все – ведьмы.
– Тебе мир мой неведом.
– Того, что ведаю, хватает. Наверное, ненависти ты ни к одной не испытываешь, даже к своей матери. Только скажи, что я вру, когда говорю, что от Соголон ты всегда ожидал худшего. И от всякой другой женщины, какая тебе попадалась.
– Когда это ты видел, чтоб я говорил такое? Зачем сейчас говоришь мне это?
– Не знаю. Тебе в меня не забраться, не жди, что и я твое нутро вызнаю. Подумаешь над этим?
– Нечего мне думать…
– Етить всех богов, Следопыт.
– Ладно, буду думать о том, почему Мосси считает, что я ненавижу женщин. Что-то еще, прежде чем я на палубу выйду?
– Есть у меня еще одно.
Причалили мы через день и еще половинку, после полудня. Рана у Мосси на лбу, похоже, зарубцевалась, никого из нас боли не мучили, хотя все мы были сплошь в царапинах, даже Буффало. Большую часть дня я провел в каюте для рабов: то я имел Мосси, то Мосси имел меня, то я ласкал Мосси, то Мосси ласкал меня, – и я разглядывал сверху лица на палубе, чтоб понять, не собирается ли кто высказать мне кое-что. Но, моряки, они везде моряки – то ли они не понимали, то ли им все равно было, даже когда Мосси переставал хватать меня за руки, чтоб крики свои заглушить. В остальное время Мосси много чего мне подбросил, над чем подумать стоило, и все оно сводилось опять к моей матери, о ком я никогда и думать не собирался. Или к Леопарду, кого уже немало лун у меня и в мыслях не было, или к тому, что Мосси сказал про нутряную мою ненависть ко всем женщинам. Мысль эта была сурова и лжива, потому как никак не мог я не сталкиваться с ведьмами.
– Может, ты к себе худшее притягиваешь.
– Ты – худшее? – раздраженно спросил я.
– Надеюсь, нет. Только, думаю, твоя мать, или, скорее, мать, о какой ты мне рассказывал, кого, возможно, на самом деле не существует, или если она существует, то не та, о какой ты говоришь. Ты бурчишь, как отцы на моей родине, что винят дочь в совершенном над нею насилии, говоря: «Что ли, ног у тебя нет, чтоб убежать? Рта у тебя нет, чтоб кричать?» Ты, как и они, считаешь, что пострадать от зверства или избежать его – это дело выбора или намерений, когда это дело силы.
– Ты говоришь, что я должен признавать силу?
– Я говорю, что ты должен понимать свою мать.
В ночь перед тем, как мы причалили, он сказал: «Следопыт, ты во всякое время пылкий любовник», – но я не думаю, чтоб то похвала была, а он все расспрашивал и расспрашивал меня о делах давно минувших, делах сгинувших, про то, что было потом. Если по этой причине, то да, малость поднадоел мне префект и его расспросы. Утром команда безо всяких вопросов заделала дыру, какую наш О́го пробил в переборке. Он объяснил, что ему ночью кошмар привиделся.
