– Знаю я свою маму. Она там, где я ее и оставил. И все ж я непременно увижу ее, Следопыт. Я ухожу через два дня. А потом можем отправляться на любое приключение, какое тебе по нраву.
– Встречай меня в Малакале.
– Или ты встречай меня, где запах мой учуешь. Нынче ленивая ночь, и насрать нам на весь квартал. Пей еще.
Я пил, и он пил, пока не унялся огонь в груди, а потом мы еще пили.
И он сказал, мол, давай забудем разговор про отцов, дружище. Потом он поцеловал меня в губы. Это ничего не значило. Найка целовал всех и каждого – и при встрече, и при расставанье.
– Через десять дней разыщу тебя, – пообещал я ему.
– Восемь – число получше, – сказал он. – Больше семи дней с мамой – и все, что смогу, это постараться не убить ее. Выпей еще.
Тепло – сперва по лбу побежало, потом по шее потекло. Я открыл глаза, и струя мочи ударила мне в лицо, ослепила. Я потер глаза, и моя правая рука потянула за собой левую. Кандалы на моей правой руке, цепь, кандалы на моей левой. Перед лицом – задранная нога и льющаяся на меня моча. Из темноты доносится громкий смех. Рванулся, но цепь удержала, цепи от одной руки к другой, от одного колена до другого и обруч вокруг шеи. Попытался встать, попробовал крикнуть – женщины в темноте засмеялись громче. Животное, зверь, пес ссал на меня, будто я стволом дерева был. Сперва я думал, что Найка просто оставил меня пьяного в каком-то переулке собакам на обоссание. Или что кто-то, безумец, или работорговец (их в этих переулках – как мух навозных), или муж, кому не нужно было, чтоб я его нашел, теперь отыскал меня.
Разум мой возмутился от мыслей, что три мужика, или четыре, или пять нашли меня в переулке и говорили: вот он, этот гад, кто лишил покоя наши жизни. Только мужчины не смеялись, как женщины.
Пес опустил ногу и потрусил прочь. Пол был грязным, и я смутно различал стены. Разум мой опять возмутился. Хотелось спросить: кто вы, люди, кого я скоро поубиваю, – но что-то забивало мне рот.
Сначала в темноте вспыхивают красные глаза. Потом появились зубы, длинные, белые, оскаленные.
Свет был надо мной, когда я глянул вверх, свет проглядывал сквозь ветви, скрывавшие эту нору. Западню, в какую я свалился. Западню давно забытую, настолько, что даже устроивший ее не узнает, что я тут сдохну. Но кто сунул кляп мне в рот? Затем ли сунули, чтоб не орал я, когда зубами в меня вцепятся и станут рвать по куску? И все ж до того, как я морду увидел, когда еще были одни глаза да зубы, моча все мне поведала. Гиена отошла в темноту, а потом полетела прямо на меня. Другая выпрыгнула из темноты сбоку и сбила ее ударом в ребра, обе они покатились в темноту, воя, рыча, тявкая. Потом они встали и опять принялись смеяться.
– Люди на западе зовут нас
Мне б сказать, мол, нет у меня никаких дел с пятнистыми бесовками или что ничего славного не прорастет из обмана падальщиц, но у меня кляп сидел во рту. И гиен, насколько мне было известно, не тошнит от живого мяса.
Из темноты вышли трое: девушка, женщина постарше, наверное ее мать, и еще более старая, тонкая, с прямой спиной. Девушка и старая были без одежд.
У девушки грудь, как крупные сливы, бедра широкие, ее
Я высматривал во тьме самца, что ссал на меня, но никакой пес не вышел. Но вот две голые женщины вышли на слабый свет, и я увидел это на них обеих. Два длинных члена, две толстые, быстро покачивающиеся сосиски.
– Глядите, оно на нас смотрит, – произнесла одетая.
– Мы сейчас это съедим? Проглотим? Кусок за куском? – отозвалась старая.
– Ну ты, чего сильно суетиться-то? Живое, мертвое мясо – нам все равно, – сказала одетая.
– Спокойно, нам-то какая суета? Рвем мясо, сосем кровь, едим это, – говорила старая.
– А я говорю, убьем его сейчас, – упрямилась молодая.
– Нет-нет, едим его без спешки, начнем с ног – вкусенькое мяско! – возражала старая.
– Сейчас.
– Потом.
– Сейчас!
– Потом!
– Тихо! – прикрикнула одетая, взмахнула руками и ударила обеих.
Молодая перекинулась первой – мигом единым. Нос, рот и подбородок на ее лице вытянулись, глаза побелели. Мышцы на ее плечах надувались и сдувались, а на руках поднимались с предплечий к кончикам пальцев, будто змейки под кожей бегали. У старой грудь раздалась, будто новая плоть отрывалась от старой подо всей ее шершавой кожей.
Лицо ее оставалось таким же. Пальцы теперь стали черными когтями, чьи острия не уступали железу. Все это происходило быстрее, чем я рассказываю. Старая зарычала, молодая девушка залилась тявкающим смехом, какой и смехом-то не был. Старая наскочила на одетую, но та отшвырнула ее, как муху. Старая лапами землю рыла, думая опять напасть.
– В последний раз пять лун ушло на то, чтоб ты ребра залечила, – напомнила одетая.
– Вытащите кляп, пусть он нас позабавит, – сказала старая.
