Ни у кого из мне знакомых, кто принимал его, не было завтра. Или вчера. Только сейчас, в курильнице с дымом, что заставляет меня гадать, то ли человек этот продавец опиума, то ли он раб. Или, может, попал он под руки воровские, что крадут у людей, пока они под чарами пребывают. Я такое видел – и смеялся.
Запах мужа и опиума привел меня в квартал художников и мастеров-умельцев. У улиц Фасиси не было плана. Широкая улица загибалась в узкий проулок, плюхалась в реку со всего лишь веревочным мостом, потом опять выходила на дорогу. Крыши у большинства домов были тростниковые, стены сложены из глины. На самом высоком холме в дельте за толстыми стенами, охраняемыми стражей, располагался королевский удел. Говорю тебе, прямо тайна какая-то, отчего этот наименее примечательный из северных городов был столицей империи. Найка говорил, что этот город напоминает Короля тех мест, откуда мы вышли и куда никогда не вернемся, но он еще не появился в нашем сказании.
Кузнецы Фасиси мастера железа, а не манер. Железо – вот что позволило этому захолустью двести лет назад покорить север.
Стояла ночь с блеклой луной. Я остановился у гостиницы, название которой на моем языке означало «Свет от женских ягодиц». Окна в ней запирали плотно, зато дверь оставляли открытой. Внутри множество мужчин валялось где угодно на полу: лежат на спине, глаза открыты, но взгляд пустой, изо ртов слюна сочится, курящие безучастны к тому, что из чашечек их трубок сыплются тлеющие остатки, прожигая дыры на одежде. В углу женщина стоит над большим котлом, что пахнет супом, в каком нет перца и приправ. По правде, пахнет он больше кипятком, каким животных шпарят, чтоб кожу снять. Кое-кто из лежавших стонало, но большинство вело себя тихо, будто во сне.
Я прошел мимо мужчины, курившего табак под факелом. Сидел он на высоком табурете, прислонясь спиной к стене. Худое лицо, две большие серьги, высокие скулы, но, может, так из-за освещения казалось. Лицевую половину головы он брил, а сзади давал волосам расти свободно. Плащ из козлиной шкуры. На меня он не смотрел. Из другой комнаты доносилась музыка, что было странно, поскольку во всем зале ее никто не замечал. Я перешагивал через людей, и они не шевелились, людей, что могли меня видеть, но видели лишь свои трубки.
Запах горящего цветка от опиума был так густ, что я сдерживал дыхание. Никогда не угадаешь. Наверху кричал мальчишка и сыпал руганью мужчина. Я побежал наверх. Для того, кто не родился О́го, этот муж был таким же громадным. Он стоял – выше двери, выше самого высокого кавалерийского коня. Голый – и насиловал мальчика. Мне видны были лишь одни безжизненно болтавшиеся ноги. Зато орал малый благим матом. Две великаньи лапищи мяли мальчишечьи ягодицы, и гигант с силой проталкивал меж ними свой член. Жена не желала его смерти, подумал я, но и не сказала, что он ей нужен целехоньким.
Я выхватил два метательных ножа, маленькие, и послал их ему в спину. Один проткнул ему плечо. Муж этот заорал, бросил мальчишку и обернулся. Мальчик упал на спину и не шевелился. Я следил за ним, ожидая слишком долго. Муж насел на меня: сплошные мускулы и кожа, плечи могутные, как у гориллы, одной ладони ему хватало, чтоб обхватить всю мою голову. Подхватил меня, словно куклу, и швырнул через всю комнату. Ревел он так же, как и когда насиловал. Мальчишка перевернулся и забрался под ковер. Великан, будто буффало, понесся на меня. Я увильнул, и он с разбегу врезался в затрещавшую стену, едва не проломив ее насквозь. Я взялся за топорик, собираясь ему пятку оттяпать, но мужик подался назад и лягнул меня так, что я к противоположной стене отлетел. От удара из меня весь дух вон вышел, и я упал. Мальчишка стал карабкаться к выходу и, перевалившись через мои ноги, убежал. Мужик вытащил голову из стены. Кожа у него была темной, мокрой от пота, волосатой, как у зверя. Он смел копья, рядком стоявшие у стены. Признаюсь, видывал я людей громадных и людей быстрых, но никого, в ком два эти качества были бы так слиты. Я поднялся и попытался бежать, но рука его опять сдавила мне шею. Он лишил меня дыхания, но это было еще не все. Ему надо было мне кадык сломать. Я не мог дотянуться до ножа или топорика. Я бил кулаком, большим пальцем тыркал, руки ему царапал, а он только смеялся надо мной, как над мальчишкой, какого насиловал. Он уставился на меня, и я видел его черные глаза. В моих глазах свет мерк, слюна моя потекла по его руке. Он меня даже от пола оторвал. Кровь готова была брызнуть из моих глаз. Я едва увидел, как мужчина снизу разбил глиняный кувшин о спину великана. Тот развернулся, и мужчина швырнул ему в глаза что-то желтое и вонючее. Не-О́го бросил меня и плюхнулся на колени, он орал и глаза свои тер так, что того и гляди выцарапал бы. Воздух хлынул в меня, и я от этого тоже на колени пал. Мужчина схватил меня за руку.
– Он ослеп? – спросил я.
– Может, вскоре проморгается, может, через неделю, может, навсегда – с мочой летучих мышей никогда не угадаешь.
– Моча летучих мышей? Ты что, ко…
– Любой слепой О́го точно так же опасен, юный отрок.
