Молодая подошла ко мне, и скажу вам точно: воняла она мерзко. Что бы ни жрала она в последний раз, жрала она это не день и не два назад, кусочки гнили лепились где-то к ее телу. Она обвила руками мой затылок, и мне захотелось стукнуться башкой о стену, все, что угодно, лишь бы хоть в самой малости оказать сопротивление.
Она засмеялась, и ее мерзкое дыхание попало мне в нос. Она вытащила кляп, и я выкашлял рвоту. Все они засмеялись. Молодая придвинулась к моему лицу, будто собиралась облизать или поцеловать его.
– А этот-то хорошенький сучонок, – произнесла она.
– По-человечьи-то, он будет не самым худшим, что мне в желудок попадало, – сказала старая. А потом вроде передумала: – Ноги длинные, на мышцы бедные, жирка и вовсе мало – незавидная будет пожива.
– Посоли его его же мозгами и приправь мясо жиром борова, – поддразнила молодая.
– Отдаю ему должное, – сказала средняя. – В том единственном, что в человеке чего-то стоит, он на меня приятное впечатление производит. И как это ты бегаешь, если он свисает так низко?
А я все кашлял, кашлял да кашлял, пока не перестал.
– Может, он воды попьет, – сказала старая.
– Есть во мне немного крепкой водицы, – рассмеялась молодая. Она вздернула левую ногу, подхватила свой болтающийся член, а потом захохотала. Старая тоже похохатывала. Средняя шагнула вперед со словами:
– Мы бултунджи, и у тебя есть недоделанное дело с нами.
– Недоделанное дело я своим топориком докончу, – выкашлял я. Все трое засмеялись.
– Отруби его, сунь в другое место и – бум! Чел ведет себя, будто все еще вкруговую ходит, – прошамкала старая.
– Старая сука, даже я не поняла этого, – надулась молодая.
Средняя стояла прямо передо мной.
– Помнишь нас? – спросила.
– Гиена не тот зверь, кого в памяти держишь.
– Вели мне дать ему кое-что, чтоб вспомнил, – взвилась молодая.
– Правда, кто помнит гиен? Вы похожи на голову собаки, которая торчит из задницы пятящегося кота.
Старая и средняя женщины засмеялись, а молодая взъярилась. Она оборотилась.
По-прежнему на двух ногах, бросилась на меня. Средняя подножкой сбила ее с ног. Молодая крепко стукнулась подбородком о землю и проехалась по ней немножко. Встала на четвереньки и зарычала на среднюю, потом кругами вокруг нее заходила, будто к драке за свежую убоину готовилась. Опять зарычала, только средняя, все еще в обличье женщины, издала рык погромче львиного. То ли вокруг дрогнуло, то ли молодая, только даже я почувствовал: что-то сдвинулось. Молодая вполголоса тявкающе захныкала.
– Как давно ты сестриц наших не видел?
Я опять закашлялся.
– Я держусь подальше от полудохлых боровов и гниющих антилоп, так что мне с вашими сестрами никогда не свидеться.
Я только теперь заметил, когда она приблизилась, что у нее тоже глаза все белые. Старая ушла в темень, но глаза ее светились из черноты.
– А что за сестрицы-то? Вы, самцы-зверюги, обращающиеся в женщин, кто вы?
Все трое рассмеялись.
– Уж нас-то ты наверняка знаешь, мальчик, играющий в охотничьи игры. Мы зверюги там, где женщины задают задачи, а мужчины их исполняют. А раз уж мужчины так поставили, что самые большие писюны землей и небесами правят, разве нет смысла в том, чтоб у женщины был самый большой?
– В этом мире мужчины правят.
– И что хорошего вышло из вашего правления? – Это старая тявкнула.
– Есть угодья охотничьи, есть буш, есть реки неотравленные, и ни одно дитя не мрет с голоду из-за обжорства своего отца с тех пор, как мы мужчин на место поставили, и в том была воля богов, – сказала средняя.
– Он ни одной из них не помнит! Может, мы заплачем? А может, его заставим заплакать?! – ярилась молодая.
– Не скажу, сколько лун прошло, только мы не боимся седины в шерсти, ни горба на спине, а потому лун не считаем. Ты разве не помнишь Колдовские горы? Мальчика с двумя топориками, что прыгнул на нашу стаю, убил троих и двух покалечил? Они больше не могли охотиться, а потому сами добычей стали.
Две другие застонали.
– Женщины делают, что положено. Свой молодняк защищают. Вскармливают, обихаживают…
– Кормят их всяким младенцем, какой им самим от сытости уже в горло не лезет.
– Так заведено в буше. Тебе этого не дано с рождения и не постичь никогда.
– А ну как ты наткнулась бы на меня с половиной твоего щенка у меня во рту, что, тоже сказала бы себе: так, мол, в буше заведено? Етить всех богов, если вы не самые изворотливые из тварей. Если вы в буше и из буша, то почему я чую вашу сраную вонь в городе? Вы катаетесь по улице, пресмыкаясь перед женщиной, чьих детей схватите ночью.
– У тебя нет чести.
– Вы, сучки, свалили меня в нору, полную человечьих костей и насквозь пропахшую ребятней, какую вы тут убивали. Шайка ваших за двадцать ночей погубила десять и еще семь женщин и детей в Ладжани, пока охотники не прикончили ее. До того как я, проходя мимо, спросил, почему это отовсюду несет гиененными ссаками, охотники думали, что гоняются за дикими псами. В червяке чести больше.
– Он нас все время псами обзывает! – вскинулась молодая.
– Мы четыре года шли за тобой, – сказала средняя.
– Что ж только сейчас схватили?
