День третий, молодая влетела, будто за ней гнался кто. Из их троих ей меньше всего нравилось в женщину обращаться. Подошла прямо ко мне, в плечо лизнула, и я поморщился. Понимал я, что ее кхе-кхе-кхе не смех вовсе, а воспринимал как дразнилку. Она издавала звук, какого я никогда не слышал, на вой похож, словно ребенок тянет: иииииииии. Пасть раскрыла, уши прижала и голову на один бок скосила. Зубы оскалила. Из темноты вышла еще одна гиена, поменьше, пятна на шкуре покрупнее. Молодая опять: иииииииии, – и другая подошла поближе. Гиена обнюхала мне пальцы на ногах и порысила прочь. Молодая обернулась женщиной и крикнула в темноту. Я засмеялся, но то был смех больного. Молодая быстро хватила мне кулаком по левой щеке, потом еще раз, и еще, пока глаз у меня опять черным не заплыл.
День четвертый, двое из них спорили в темноте. «Выставь его племени, – говорила старая, голос которой я теперь узнавал. – Выставь его племени, и пусть они судят его. Каждая женщина племени заслуживает куска его мяса». – «Не каждая женщина моя сестра, – возразила средняя. – Не всякая женщина растила своих щенков, как моих собственных». – «Месть праведна, – согласилась старая, – но не только для тебя». – «Только мне это достанется, – сказал средняя. – Ни одна другая не ждала так этого дня, ни одна». – «Почему, – спросила тогда старая, – почему бы в таком разе не убить его, не убить его сейчас? Опять тебе говорю: ты должна отдать его племени. Но ты не должна отдавать его целехоньким».
Ночью, когда в норе стояла сплошная тьма, а никакая луна не вышла, я учуял рядом среднюю, смотревшую на меня.
– Тоскуешь по своему глазу? – произнесла она.
Я ничего не сказал.
– По дому тоскуешь?
Я ничего не сказал.
– Я по своей сестре тоскую. Мы бродяжницы. Сестра моя была всем, что есть дом. Единственное, что есть дом. Ты знаешь, что она могла обличье менять, но предпочитала этого не делать? Всего два раза, первый, когда мы еще щенками были. Обе мы дочери наивысшего в нашем племени. Другие самки, у кого всего одно тело было, ненавидели нас, все время дрались с нами, хотя мы сильнее и умения у нас побольше. Только сестра моя не хотела быть ни сметливее, ни зубастей, ей просто хотелось быть одним из тех зверей, что кочуют себе с востока на запад. Ей хотелось раствориться в гуще. Она б ходила на четырех вечно, будь то ей выбирать. Разве это не странно, Следопыт? Мы, женщины племени, рождаемся быть особенными, и все ж ей только того и хотелось, чтоб быть как все остальные. Ни выше, ни ниже. Среди вас, людей, есть такие, что из кожи вон лезут, чтоб быть ничем, чтоб раствориться в гуще себе подобных? Единокровные ненавидели нас, ненавидели ее, а она хотела, чтоб они любили ее. Мне никогда не была нужна их любовь, но, помнится мне, я желала нуждаться в ней. Она хотела, чтоб они ей кожу лизали, чтоб подсказывали, на кого из самцов рыкнуть, хотела, чтоб звали ее «сестра». И все ж не желала никакого имени, даже «сестра». Я звала ее по имени, на какое она и не откликалась, а я звала и звала ее этим именем, пока однажды она не обратилась, только чтобы сказать: перестань меня так называть, не то мы больше никогда сестрами не будем. Больше никогда она не становилась женщиной. Имя я забыла. Погибла она, как и хотела, сражаясь в стае.
Сражаясь за стаю. Не со мной сражаясь. Ты отнял ее у меня.
День пятый, мне бросили сырое мясо. Я схватил его обеими руками и сожрал.
После этого проорал всю ночь. Именем я никогда не назывался, но до того дня я все еще помнил его.
День шестой, они опять разбудили меня, обмочив. Молодая со старой, обе голые, опять ссали на меня. Наверно, подумал я, им захотелось посмотреть, сумеют ли довести меня до крика, или воплей, или ругани, слышал ведь я, как говорила ночью молодая, мол, он уж и не говорит больше, а меня это больше тревожит, чем когда он лается, плетет невесть что. Они мочились на меня, но не в лицо мне.
Мочились мне на живот, на ноги, а мне было все равно. Меня даже ранняя смерть не заботила. С этого дня, как бы надо мной ни насмехались, и на другой день, и в последующий, мне было все равно.
Но вот вышел сидевший во тьме три дня назад самец-гиена. И медленно попятился.
– Быстрей управляйся, дурачок, ты только первый, – произнесла молодая.
– Может, мы им подмогнем, – ухмыльнулась старая.
