История с Динкиными волосами наделала в детдоме и школе много шума. Если в первое мгновение все решили, что это парик, то минутами позднее, когда выяснилось, что пряди свои, у всех наступил ступор. Взрослые переговаривались, потрясённо ахали, девчонки восторженно вскрикивали, мальчишки смотрели на Дину, вытаращив глаза. Все окружили её, забыв про концерт, ощупывая и прикасаясь к её густым красивым, чёрным, как смоль, волосам. Побежали дни. Девочка изменилась до неузнаваемости, похорошев и повзрослев. С каждой неделей эта внешняя перемена преображала и её внутренний мир. Дина становилась всё более уверенной в себе, с губ её не сходила полуулыбка, а на щёчках то и дело округлялись прелестные ямочки, добавляя ещё большего шарма этой юной фее. Девушка расцвела. Очки теперь не только не портили её, но напротив придавали особую изюминку образу. Дина стала похожей на француженку. Больше остальных радовались за подругу Марина и Геля. Они много говорили друг с другом о том, отчего это могло случиться, но так и не нашли причину, кроме разве что… действия кулона. Да и откуда им было найти её, когда даже доктора, лечившие Дину в течении всей её жизни, и те разводили руками, ссылаясь то на внезапный скачок иммунитета, то на нахлынувшие подростковые гормоны, то и вовсе на состояние влюблённости, давшее мощный толчок к пробуждению ресурсов организма. В конце концов эндокринолог, к которой Витаминовна привезла Дину, сказала так: «Все обследования показывают, что девочка в полном порядке. Так что не надо чесать там, где не чешется. Эффект, которого мы добивались столько лет, наконец получен, так чего ещё желать? Живите и радуйтесь! Возможно, как раз-таки лечение и дало данный отсроченный эффект и возымело своё действие». На том и остановились. Кулон Дина сняла и закинула на книжную полку. Спор был проигран. Кулон ли был всему «виной» или нет, но поскольку иного объяснения не было, Маринка, торжествуя, заявила подругам, что солнечный кулон непрост, как она и утверждала. Геля с Диной, конечно, похмыкали, но проигравшей Дине тем не менее пришлось весь месяц убирать их комнату, как было уговорено в споре.
В одну из ночей Геле не спалось. За стенами бушевала непогода. Уже наступили первые заморозки, и то и дело принимался идти снег, утром превращаясь в грязное месиво, а к вечеру замерзая в колдобины на сельских грунтовых дорогах. Асфальт пролегал только по одной, центральной улице, которая поворачивала в село с трассы, и шла до детского дома, стоявшего на его окраине, на границе с хвойным лесом, про который среди ребят, как и водится, ходило немало страшилок. Каких только историй не рассказывали они друг другу про этот бор. И про то, как однажды одна девочка из их детдома пропала в той чащобе и теперь она приходит один раз в году, в кровавое полнолуние, к людям и бродит вокруг здания, ожидая, когда кто-то из живых выйдет наружу, и если такое произойдёт, то девочка-упырь утащит свою жертву в своё логово. И про разную лесную нечисть – Лешего, деда Листуна и его жену Листинью, про их внучек Лесавок, про Кикимору и Болотника, про неупокоенные души самоубийц и колдунов, шатающихся в дебрях, про длинного Жердяя и Игошек, позже к ним присоединился ещё и Слендермен. Сказки эти, конечно, придумывались для того, чтобы малышня не решила вдруг прогуляться в бор, да и просто для антуража, однако, каждый из детей, как бы он ни храбрился и не смеялся громче всех над рассказчиком в тёмной комнате, всё ж таки никогда не признался бы в том, что иногда видит мелькающие на закате между елей и сосен горбатые тени, а в лунные ночи ни за что не осмелится выглянуть в окна, выходящие на лес, и порой в зимние морозные ночи слышит вой голодной нежити из чащи. Ведь про волков тут давно не слыхали, помнили про них только местные старожилы, такие, как древний дед Егор. А тому уж было в обед сто лет.