– Это чёртов кулон изменил наши жизни, будь проклят тот день, когда мы нашли на берегу ту бутыль, – не выходило из мыслей Гели. Девушка ощущала, что сходит с ума. Мучительные кошмары снились ей теперь каждую ночь. В этих безумных снах она бежала по каким-то тёмным, узким, каменным коридорам пирамиды, которые всё больше и больше сужались, покуда Геля не оказывалась в ловушке, зажатая горячими стенами, они были раскалены, как каменка в бане, обжигали кожу. А там, за спиной кто-то гнался за нею, и теперь, когда она оказалась в ловушке, капкане, вот-вот готов был наброситься на неё и сожрать, растерзать на части, разорвать её. Геля не могла пошевелиться, лишь краем глаза видела отблески факелов на стене и огромную тень чудовищного жука, склоняющегося над нею. Кажется, это был скарабей. И в тот момент, когда одна из шевелящихся хаотично лап существа вонзалась ей в спину, выворачивая рёбра и пробираясь во внутренности, Геля просыпалась вся в поту, укутанная, как в плотный кокон, в собственное одеяло, задыхаясь от текущих градом слёз. В один из дней девушка поняла, что скоро сойдёт с ума, и нужно что-то делать. Она вновь и вновь пыталась изображать косноязычие, начать заикаться, но ничего не выходило. Язык, уже привыкший произносить речь правильно, отказывался слушаться и становиться вялым и непослушным, как в былые времена. Нарастало чувство полной безнадёжности. Геля теперь не интересовалась учёбой, лежала, отвернувшись к стене, молчала всё больше, ни с кем не желая говорить. В школе вела себя тихо и замкнуто. Дина каждый вечер присылала только одно сообщение с одним и тем же текстом: «Время уходит. Не тяни. Сделай это». Что она должна сделать, Геля не понимала. Она с ужасом перебирала в голове разные версии, но тут же отметала одну за другой.
В одну из ночей Геля поднялась по нужде. Она терпела до последнего, но, поняв, что до утра не дотянет, отправилась в туалет, расположенный в конце коридора.
– Всё будет хорошо, Маринку давно уже никто не видел, – успокаивала она сама себя, идя по коридору, и стараясь не смотреть в проёмы окон, сквозь стёкла которых пробивался лунный свет. Она почти уже дошла, когда чёрная длинная тень прочертила пол перед нею, упав из окна. Вскрикнув и прижавшись к стене, Геля сползла вниз и уставилась расширенными от ужаса глазами на окно. Ей казалось, что сейчас она увидит того самого скарабея из своих кошмаров, и сон станет явью. Но с той стороны была… Марина. Она стала ещё худее и словно вытянулась в рост. Косматая, жуткая, она сжимала костлявыми руками свёрток, баюкая его у своих отвисших полных грудей – единственного, что казалось ещё живым в этих мощах – и из сосков стекало по впалому животу молоко. Геля чётко разглядела все детали в ярком лунном сиянии. Хотя лучше бы она этого не видела никогда. Маринкины жёлтые зенки блеснули и, раззявив бездонный чёрный рот, она проскрипела хрипло:
– Выйди на крыльцо, Геля. Мы с малюткой такие голодные, мы так хотим есть…
Геля в отчаянии замотала головой, укрывшись руками, пытаясь прогнать видение. Но скрежет по стеклу, раздающийся всё сильнее и сильнее, не давал этого сделать. Уши заложило от невыносимого высокого звука и писка, что нёсся из Маринкиного свёртка. Геля поползла на карачках в комнату, но тут взгляд её упал на окно, и она увидела его… Сморщенное, словно провело несколько недель в воде, мацерированное тельце, белое, как снег, с такими же, как и у Маринки, тощими лапками и ножками, с непропорционально громадной головой на тщедушной шейке, оно прилипло к стеклу всеми конечностями, как на липучках и, высунув невероятно длинный тонкий язык, облизывало окно, пытаясь добраться до Гели, в узких светящихся глазках поблёскивал кровожадный аппетит. Геля завопила, схватила стоявший на полу горшок с цветком и с размаху запустила им в окно.