Именно таким голосом говорил с ней не далее, как три ночи назад и сам Пантелей Егорович. Это был голос ехиды. Её бабки Акулины.
– Ты всю жизнь трусливым был, – захихикал тем временем Марат, мелко затрясся и закашлялся, – Я же помню, я всё-о-о-о помню. Не ты ли шестнадцать лет назад простил своего обидчика Фомку Ярычева, который из зависти коровку твою отравил за то, что та молока больше, чем любая другая в деревне давала? А ты что? Слюнтя-а-а-й. Простил его, как баба какая. А ведь я тебе тогда присоветовала, что сделать. Всего-то и нужно было, что Фомкин след после дождя из земли вынуть да мне принести.
– Я в твоих услугах ни тогда, ни уж тем паче сейчас не нуждаюсь, проклятая, – отрезал старик, – Уймись, иначе ей-Богу второй раз съезжу тебе по рылу.
– А и бей, – беспечно отозвалась тут же ехида, – Мне чужой хари не жалко. Этот слабак таким же, как ты оказался, одного дела и то не сумел до конца довести. Ничтожество.
Не выдержав, дед быстро вынул что-то из кармана и сунул Марату в рот. Послышалось шипение, ругательства, Марат забился, зарычал, и неожиданно заскулив, затих.
– То-то же, мерзавка, – обтёр ладони егерь.
– Пантелей Егорович, – Кира едва смогла разлепить вмиг пересохшие губы, – Что вы ему дали?
– Кусочек просфоры с собою был. Надысь причастился, так половинку сразу съел, а вторую половинку в карман положил, да запамятовал. Вишь, пригодилась.
– А просфора – это что?
– Пресный хлебец, его в храме пекут, – пояснил дед, – Для вынимания частиц за службой, да верующим после причастия раздают. Благое дело, с утреца кусочек просфорки-то скушать да святой водой запить.
– Значит, не по вкусу она моей бабке пришлась…
– А то. На святой воде это тесто замешивают. Так-то…
Из-за деревьев показались дома. Кира ехала по центральной улице села, как она поняла, а от неё уходили в стороны улочки поменьше.
– Там-то на пригорке школа и сельсовет, а чуть дальше и храм. Только поздно уже, батюшка, наверное, уже у себя, – махнул рукой вперёд в направлении двухэтажного здания на пригорке Пантелей Егорович.
– А где он живёт?
– Да там же и живёт, рядышком, при храме. Дети у него взрослые давно, внуки есть, все в город подались. А матушки Любови в прошлом году не стало.
– Один, значит он остался, – с сожалением кивнула Кира.
– Да как же ж это один? – искренне удивился старик, – Нас у него цельное село да окрест несколько деревень, да ещё приезжие! Докучаем целыми днями. Ему одному и побыть-то, поди, некогда.
– Хороший, стало быть, батюшка?
– У, не то слово. Каждого приветит, обогреет. Мы все, почитай, через его руки прошли. Каждого нового человека, что в мир явился – он крестил. Каждого, кто помер – он отпевал. Да и на исповедь к нему идём. И просто за советом житейским. Другого-то у нас нет, – старик помолчал и добавил, – Непростой он, есть у него сила отчитывать бесноватых, таких по всей России немного. Люди к нему едут отовсюду, когда уже никто помочь не может.
– Что же он, все ваши секреты знает, выходит? – усмехнулась Кира.
Пантелей Егорович как-то странно на неё глянул.
– Ты будто ничего не знаешь о тайне исповеди.
– Не знаю, – честно ответила Кира, – Что за тайна?
– Да, почитай, как государственная. Только изменника судят за предательство Родине, раньше – царю. А священник он перед Небесным Царём обет даёт за тайну неразглашения того, что услышит на исповеди.
– Это как у врачей, – поняла Кира.
– Вроде того, тормози тут, – Пантелей Егорович с ходу открыл дверцу и вышел.